Глава 4

Война и мир

Еврейские солдаты занимают Хайфу в 1948 году. В период с 1948 по 1949 г. Теодор Шанин добровольцем участвует в войне за независимость Израиля.

Мечта моих первых семнадцати лет исполнилась — я был в Палестине, солдатом которой себя ощущал и сторонником возвращения евреев в которую был — горячим до бешенства во время войны и более едким после того, что увидел в Вильно. Сначала меня привезли в лагерь эмигрантов, и там я оставался примерно месяц; затем нас распределили по кибуцам. Я оказался в «левом» кибуце, под покровительством МАПАМ, то есть, левее, чем то движение, которому я принадлежал в Польше. Но мои взгляды к тому времени начали меняться, так что я воспринял это спокойно.

Около двух месяцев я занимался ирригацией огорода. Это считалось физически самой трудной работой, потому что в шортах и без ботинок мы перетаскивали тяжёлые трубы к нужным посадкам. Сцепляли их, пускали воду и возвращались, чтобы немедленно начать переносить следующую линию труб. Тяжело чертовски, но я был молод. Вечером бегом направлялся в душ, смывал с себя всю грязь, оттуда мчался в библиотеку, где читал все поступавшие газеты и журналы, чтобы подтянуть иврит. Плюс мы работали пять дней в неделю, один отдыхали, а один учились — как раз ивриту.

Когда я попал в кибуц, уже шли бои за независимость, которые начались для израильской стороны очень плохо. Арабский легион взял еврейскую часть Старого Города, захватил пять сел, где погибли многие, остальные попали в плен. Далее Объединенные Нации приказали прекратить бои на месяц, чтобы провести мирные переговоры. И это дало мне возможность доучиться — с чистой совестью. Зато в тот период произошла единственная (за что Богу благодарен) гражданская война в Израиле. Она продолжалась несколько дней, и нам пришлось в нее ввязаться. Если кратко, то дело заключалось в том, что со времен английских были три вооруженные нелегальные организации в стране. Хагана, главная и самая крупная: большинство еврейских мужчин так или иначе с ней были связаны. Эцел, объединявшая правых. И Лехи, которая была особь статья, каким-то образом собравшей под свое крыло всех крайних — как левых, так и правых.

Во время короткого перемирия Эцел отправила корабль «Альталена» с оружием для своих сторонников; оружие было куплено у французов еще до объявления независимости, так что нарушения тут не было. Временное правительство запретило его разгружать, велев передать формирующейся Армии обороны Израиля. Эцел уперся, заявив, что часть оружия перенаправит армии, но часть — отдаст своим членам в Иерусалиме. И начал разгрузку в Кфар-Виткин, недалеко от моего кибуца. Хагана объявил в нашем районе мобилизацию, мы окружили Кфар-Виткин, началась перестрелка, погибло несколько человек с обеих сторон.

Корабль отошел от этого места и встал на рейд у Тель-Авива, где отряды Пальмаха (которые были тогда автономной частью Хагана) приказали Эцел сдаться. Они отказались. Корабль, на котором была взрывчатка, загорелся; люди кинулись в воду и поплыли к берегу, где их просто выловили лоялисты. Идёт спор, сколько человек погибло в этой гражданской войне. Хотя «бунтовщики» сначала заявили, что за такое правительство никогда не будут воевать, но потом они все же все вернулись в состав единой Армии обороны Израиля.

Тогда я в первый раз увидел, как люди ведут себя в условиях гражданской войны. Около главного здания кибуца Маабарот собралась толпа вооруженных людей, и все бешено ругали друг друга. «Сволочи, убийцы евреев!» — это по отношению к Хагана. «Сукины дети, бунтовщики!» — это по отношению к Эцел. Тут мы хотя бы друг в друга не стреляли. Но потом — стреляли.

После этого я пошел к командиру района, он сказал, что я могу идти на фронт. Я получил бумажку в тель-авивский офис Пальмаха. Это была обычная квартира. Сидевший там парень посмотрел мою бумажку, кивнул: хорошо, и хлопнул меня по плечу: «Здоров!» Так я прошел свою первую медицинскую проверку.

— В какой батальон хочешь?

— Я не знаю разницы.

— Хорошо, пошлем тебя в шестой. Там Цвика, он хороший парень. Под ним тебе будет приятно служить.

Он позвал девушку из соседней комнаты: «Ты едешь через несколько часов в шестой? Забери его с собой, он новенький». Автобусом мы добрались туда, меня направили к палаткам. Первое, что я услышал: «Новенький! Длинный какой! Первый пулю получит». На что я ответил: «Еще спляшу на твоем гробу». — «Ха-ха-ха, ха-ха-ха». Стало ясно, что я принят в группу. 

На что я ответил: «Еще спляшу на твоем гробу». — «Ха-ха-ха, ха-ха-ха». Стало ясно, что я принят в группу.

Сходу начался тренинг, потому что было всего несколько дней на подготовку; нам предстоял Иерусалимский фронт. Тренировали нас от минуты, когда мы открывали глаза, до минуты, когда мы падали на нос от усталости.

За два дня до начала боев нас погрузили на автобусы (не было еще военных машин) и доставили в Иерусалим. Город был практически отрезан. С трех сторон был арабский Легион, а с четвертой имелся проход, но через шоссе, заблокированное у Латруна арабским Легионом. Считалось, что Латрун надо обязательно взять, чтобы открыть путь из Тель-Авива в Иерусалим. Наши атаковали несколько раз, потери были огромные, и ничего не получалось. Во время последней атаки командование бросило в бой бригаду, которая практически вся состояла из свежих эмигрантов, не привыкших к жаре. А был хамсин — самые горячие дни, когда сухой воздух наступает из пустыни. После двух часов у бригады кончилась вода и бойцы начали падать в обморок, потому что хамсин — не шутка. Тогда арабский Легион нанес свой удар. До сих пор, я думаю, никто не знает, сколько там человек погибло, но в живых осталось немного. Это было одно из самых ужасных поражений израильской армии.

Разведчики Пальмаха открыли новый путь в Иерусалим, через горы. Послали трактор, чтоб немножко выровнять эту дорогу, но она осталась довольно-таки зверской, дикой дорогой, которую называли «Дерех Бурма», бирманской дорогой, потому что были среди нас люди, которые воевали в составе английской армии во время Второй мировой войны и участвовали там в переброске оружия в Китай, занятый японцами. 

По «бирманской дороге» мы доехали до арабского села, из которого были уже выбиты арабские части — население бежало. Часть нашего батальона отправилась брать деревушку Цуба, расположенную недалеко вдоль дороги к Иерусалиму. Мой взвод остался защищать дорогу. Мы слышали, как наши ребята воюют. Лежали в окопах и злились, потому что нам хотелось тоже в бой, хотя прекрасно понимали, что дорогу надо защищать. Командир объяснил нам это наглядно. Он отчеркнул ботинком место в десяти шагах за нашими окопами, и сказал: «Последняя линия отступления здесь, здесь умирайте».

На четвертый день наши взводы, ушедшие к Цубе, вернулись. Село было взято. Теперь пришла наша очередь атаковать. Нашей задачей было взять арабское село Ялу. Первая рота двинулась вперед, моя вторая осталась, чтобы двинуться вперёд после того, как они войдут в Ялу. Окопались, залегли. Была совершенно необыкновенная ночь, потому что нас обстреливали фосфорными пулями. И ты видишь, как они летят. Казалось, что над тобой кружится рой светящихся пчел. И нескончаемое количество ракет разного цвета, а на земле — беспрестанно движутся разноцветные тени от них. Я лежал в окопе с еще одним парнем, Йохаем. И сказал: «Как красиво!» Он внимательно посмотрел мне в лицо, решив, что, быть может, я начинаю биться в истерике. 

А я ему улыбнулся, потому что причина была в одном: это действительно очень красиво.

Часа через два-три по рации поступает приказ: «Немедленно вперед! Первая рота в беде». Когда мы добежали до них, увидели отступление. У них было много раненых. И рота была не способная более к бою. Оказалось, наша разведка сплоховала. Во время перемирия арабы построили новую обходную дорогу и по ней в горы поднялись броневики Легиона. Первую роту возле Ялу встретили пулеметным огнем, и одним из первых пулю в лоб получил радист. Темень, скалы. Он упал где-то, рацию долго не могли найти, чтобы сообщить о беде.

Моя вторая рота начала отступать — медленно, потому что пропускали вперед раненых. Кончилась ночь, и началась зверская жара. Хамсин. Мы передали воду раненым, а сами начали чуть ли не падать в обморок. К счастью, молодость помогала. Мне было ещё семнадцать, средний возраст бойцов — меньше двадцати. В конечном итоге мы добрались до шоссе, где стояли уже машины с водой. Я тогда получил определенную лекцию в жизни. Потому что ухватился за ушат воды и пил его, обливая себя, но вдруг услышал голосок такой, чиновный:

— Не надо пить так много, когда ты вспотел.

Я взглянул на говорящего; такой чиновный молодой человек, в очень чистой одежде, а можно себе представить, как выглядели мы после такого боя. Я реагировать не стал, продолжал пить. И он начал орать: — Им говорят, что не надо пить слишком много, а они, как об стену горох, даже не отвечают! Невежливо!

Тогда уж я оторвался от своей воды и покрыл его русским матом, по-настоящему бандитским, выученным мною со времен Самарканда. Который он не понимал, конечно. Но отшатнулся и исчез с моих глаз.

Но в молодости быстро восстанавливаешься. Прошло несколько часов, командир роты вдруг крикнул: «Выходим на следующую акцию. Цель — отрезать шоссе из Рамаллы в Латрун, отомстить за поражение. Идут только добровольцы». Я поднял руку. Мы вышли, человек сорок-пятьдесят из двух взводов; тащили с собой два тяжелых пулемета БЕЗА. 

Целую ночь двигались, а к утру появились на главном шоссе Латруна. И грохнули из пулеметов по машинам. Там заметались, забегали, грузовики начали переворачиваться. На нас развернулись все орудия Латруна, вскоре прибыл отряд Легиона. Атаки Легиона следовали одна за другой. Погиб один из наших, залив кровью парня, лежавшего рядом с ним. Погибший был из пятого батальона, заехал к нам накануне, по пути из госпиталя и попросился в бой. Ему отказали, мол, мы сыгранная команда, сторонних нам не надо. Он предложил нести амуницию, чего никто не любит делать — и ему разрешили пойти с нами…

К утру нам прислали замену — втрое больше по численности, комплимент своего рода за то, что продержались так долго таким малым составом.

Потом было второе перемирие и второй заход в войну; в таких кровавых переделках мы больше не участвовали — удерживали бирманскую дорогу. Центр боевых действий сместился на юг. Нас перебросили туда, но там скорее были стычки, чем бои…

Отдельно стоял вопрос о пленных. Наших пленных, между прочим, не трогали. Потому что они, главным образом, попали в руки арабского Легиона, который подчинялся английским офицерам; это была английская армия практически — как минимум, в отношении пленных. То есть, если они захватывали кого-то в плен, он оставался в живых. С нашей стороны это иногда было по-другому. То есть, в большинстве отрядов не были готовы что-то нехорошее сделать с пленными, но случалось и иначе.

Особенно плохо в этом смысле обстояли дела уже в следующей войне, когда мы явно были сильнее арабской стороны. В той войне я был на южном фронте. Египетская армия беспорядочно отступала, и главная задача моего разведотряда в том и заключалась, чтобы собирать пленных по всему Синаю и передавать в штаб батальона.

Через какое-то время мы заподозрили неладное: что, по-видимому, не всех пленных отправляют в лагерь, некоторых — убивают. И занимается этим арьергард. Люди, которые не участвуют в сражениях в составе боевых бригад, чувствуют себя часто не очень мужественными, что ли. И поэтому они бывают иногда куда более жестоки, доказывая, что они настоящие мужчины.

В войне за независимость мы воевали чаще ночью, а днем приходили в себя; здесь наоборот, воевали скорее днем, а вечером возвращались в лагерь. Пили свой чай, ели, спали. Утром уходили обратно в пустыню, ловить пленных, и возвращались к ночи. Как-то, вернувшись, я подошел к полевой кухне налить чаю. Было холодно до чертиков; зимой пустыня вообще — холодное место, дует зверски. Возле кухни толпились солдаты, и услышал разговор о том, что всех этих арабушек надо убивать. Чего с ними цацкаются, в плен берут, ставят на довольствие. Я вмешался. Сказал громко — а в пустыне голос далеко слышен:

— Надо избить идиотов, которые убивают пленных. Им что, хочется валандаться здесь месяцами? Война закончена, время прекратить бои!

На меня зло оглянулись; я продолжил; постепенно настроение менялось — видимо, я задел за живое. В разговор вступили те, кому не нравилось, что происходит с пленными. Зазвучал хор голосов: «Правильно говорит разведчик. Бить по морде надо идиотов, которые убивают пленных».

У меня всегда было что-то скаутское во взглядах. Вера в чистоту еврейского оружия — выражение, которое часто употреблял первый командир Пальмаха. Не трогать пленных — это среди прочего и значит хранить чистоту еврейского оружия. Я к тому времени, как и двое моих сослуживцев, был членом левой социалистической партии; взгляд нашей партии был в то время ясен: вторая война вообще не должна была случиться. Это не война за независимость; мы атаковали арабов первыми, и это чтобы помочь англичанам и французам отобрать у них Суэцкий канал. Но, повторяю, это было много позже.

После завершения войны за независимость я освободился от армии; мне выдали семь фунтов, шинель и кровать. Кровать я им оставил, потому что сами посудите, что мне делать с кроватью, если у меня нет дома? И налегке поехал в Иерусалим. Университет еще не был там, где он теперь, на горе Скопус: её ещё окружал арабский Легион. И нам отдали на переходный период огромное здание францисканского ордена.

Длинные коридоры. На всех стенах записки — разные факультеты объясняли абитуриентам, чем они будут заниматься. Меня потрясло все, что я там увидел — после долгих боев.

В том числе, меня изумляла неадекватность списков курсов, объявления о которых висели на стенах. Вступление в… Подход к… Я себя считал очень взрослым; мне было почти что восемнадцать; я был фронтовиком, а они мне подсовывают такую чушь.

Так что шел я вдоль длинной стены всех этих бумажек и злился. Но в самом конце я обнаружил небольшое объявление: набор в школу социальной работы. Темы: социология арабского меньшинства, проблема рабочих мест среди палестинского населения. Психиатрические заболевания и реабилитация. И в этом духе. То есть, ровно то, о чём я хотел узнать в новой для себя стране. Я также не знал, что такое социальная работа. Но решил: там разберемся, и отправился на факультет, располагавшийся в отдельном здании. Подхожу к секретарше, вытаскиваю мои военные документы. Она смотрит, смотрит, и говорит мне: «Вам восемнадцать»? Я говорю: «Да». Она отвечает: «Приходите через два года. Наше направление требует взрослости».

Я зубы сжал, покраснел, постучал по своему значку коммандосов:

— Я вам не достаточно взросл? Воевать — достаточно, а вам — недостаточно?

Теперь уже она покраснела; выскочила из-за стола:

— Ждите.

И побежала к двери директрисы школы, на которой значилось «Госпожа доктор Ицкович». Вернувшись, сказала: «Вас принимают, в виде исключения».

Так я попал в школу социальной работы, где преподавали лучшие профессора того времени — Айзенштадт, будущий король социологии, Патинкин, будущий король экономики, и так далее. Я получал такое образование, которое никакой социальный работник не получал. Частично потому что университет только начинал действие, и для некоторых из лучших преподавателей не было достаточно «часов обучения» — и поэтому они читали лекции у нас.

По закону тех времен половину времени обучения будущие социальные работники проводили за практической работой; меня отправили в бедняцкий район Иерусалима, где жили урфалим — то есть, малограмотные и бедные евреи — выходцы из Урфы. Район был трудным и грязным; нечистоты ещё плыли по улицам. К счастью, моей практикой руководила женщина, которая до того была секретарем женского профсоюза и знала, что такое человеческие отношения. Для меня это была крупная удача и необыкновенно ценный период познания страны и ея проблем.

Зато с распределением вышла проблема. Через полгода я сцепился с директором школы, госпожой доктором Ицкович, которая была довольна моей учебой, но недовольна моими взглядами. Она меня вызвала, я увидел лежащую перед ней развернутую газету. Первым ее вопросом было: «Это что?» Я посмотрел через ее плечо, увидел, что это газета левых социалистов партии МАПАМ, в которой сообщалось, что съезд активистов «Молодой гвардии» открыл новоизбранный краевой секретарь товарищ Теодор. И сказал: «В нашей борьбе с американским империализмом и за защиту бедной части нашего населения», так далее, так далее, так далее. А я знал, что госпожа Ицкович была членом конкурирующей партии власти. Она спрашивает:

— Это вы?

— Это я.

— Как вы, стоя на таких позициях, собираетесь заниматься социальной работой?

— Хороший социальный работник не может не быть социалистом.

Мы поорали друг на друга, разошлись; она попыталась поставить на педсовете вопрос о моем исключении, но большинство преподавателей ее не поддержало. Отношения, разумеется, были напряженные. Когда нам выдали дипломы, было объявлено, что мы должны отработать бесплатно три месяца. Я сказал тогда, что дома меня учили: если тебе не платят за работу, значит, тебя не уважают. Мне не нужны деньги. Но я жду уважения. На что госпожа Ицкович с радостью отказала мне в разрешении на работу.

И я отправился на стройку, где очень быстро понял, что не гожусь для этого дела, потому что у меня были руки интеллигента, и я натирал их до крови. Я не справлялся с работой в отличие от тех, кто привык таскать и копать. Но сжав зубы продолжал трудиться. Однажды в автобусе я встретил знакомую социальную работницу из Тель-Авива.

— Ну, как ты? Уже закончил? Где работаешь?

— На стройке.

— Ты что? Или ты знаешь, какая нехватка социальных работников в этой стране? А ты играешься в какие-то игры джеклондоновские. Завтра приходи к нам.

Назавтра меня наняли на работу, для названия которой нет ни русского, ни английского соответствия. Я должен был заниматься молодежью, которая ведет себя криминально, но криминальной не является. Это «клиенты», которых еще не судили, но которые ведут себя, как будущие уголовники. И там, на этой работе, я встретил удивительную команду немецких евреев. Выходцы из Германии были крохотным меньшинством в Израиле, но сыграли необыкновенную роль в его развитии Израиля. Мы их называли екес, потому что, когда они говорили между собой, всегда по-немецки, то мы это слышали, как — ек, ек, ек, ек, ек. Но очень уважали. Они были необыкновенно вежливы, по понятиям израильтян. О них рассказывали анекдот, полный насмешливого уважения. Идет человек мимо городка Нагарии, в котором живут многие из екес, видит, они выстроились в цепочку, перебрасывают кирпичи, и все время что-то говорят. Подходит ближе; оказывается, что каждый раз, когда человек кидает кирпич, он говорит: «Битте шён», а когда подхватывает, говорит: «Данке шён»…

Их иврит был другим, потому что он был полон учтивых слов. В наших глазах они были необыкновенно образованны. Они создали практически музыкальную культуру будущего Израиля. Я себя чувствовал простым мужланом, когда говорил с ними. Многие из екес были прикладными гуманистами и знатоками психологии. Но также философами — они пришли к нам из другого мира, в котором Канта каждый знал и слегка цитировал.

Тогдашний Тель-Авив был еще маленьким, но уже очень современным городом. Благодаря борьбе с английской властью возникла какая-то неформальность и близость между людьми. Было нормально заговорить с чужим на улице. Он сходу реагировал, как человек, который тебя знает, хотя, он тебя никогда не видел. Была повсеместная взаимопомощь, спокойная вежливость, чувство патриотического взлета. Хотя не у всех. Я как-то зашел к моей кузине, которая работала в аптеке; зашел разговор о сыне ее хозяев, который учился в Бельгии и был старше меня на пару лет. Я спросил: «Когда он возвращается?» Они удивились: «Зачем возвращаться?» Я говорю: «Что значит зачем?» Есть приказ о мобилизации. Они возмутились: «Как я смею думать, что он бросит учебу просто потому, что война за независимость». Я обалдел. Я приехал из таких далеких краев воевать, а они тут… Но было и другое, настраивающее на оптимистический лад. Добрые буржуйские семьи пробовали прятать своих детей, а дети — не прятались. И шли добровольцами на фронт.

Кстати, на войне около нас воевала одна религиозная бригада. Они ели по-другому, соблюдали кашрут и молились. Но мы, левые, были едины с ними в патриотическом порыве и не чувствовали никакой разницы. С другой стороны, постоянно шли разговоры о том, что в старом Иерусалиме живут глубоко религиозные люди, которые ненавидят нас за то, что мы воюем за независимость и сопротивляются ей: лучше быть под англичанами, чем под сионистами. Они также отказывались говорить на иврите, употребляя только идиш. Ходили слухи, что когда один из наших взводов кинулся через Старый город, подавляя атаку арабов, их забросали камнями, так как атака была в субботу, и в субботу они не должны были воевать. Так это или не так, но помню случай, как религиозники напали на машину, перевозившую молоко в Иерусалим из Цубы (где учредился кибуц) и вылили молоко, потому что в субботу нельзя работать. После чего по вызову союза Пальмаха мы кинулись на них. И была отчаянная драка, полиция нас разделяла…

В то время я работал в Мальбене, еврейской филантропической организации, которая переняла ответственность за социальную помощь еврейским иммигрантам-инвалидам. Это разделило социальную работу в Израиле меж Мальбеном и властями. Я работал в туберкулёзной больнице, а позже принял ответственность за реабилитацию инвалидов в Негев — южном регионе страны.

Я параллельно возобновил учёбу в университете, и в ней сильно почувствовал нехватку знания английского языка. На каком-то этапе я попросил у своего руководителя об отпуске на четыре месяца, чтобы посмотреть на социальную работу Англии: Британия считалась лучшей по вопросам реабилитации инвалидов, что меня особо интересовало, и чтобы подучить английский язык. К этому времени я накопил три неиспользованных отпуска. Неожиданно я получил письменный ответ, что мне разрешают девять месяцев оплачиваемого отпуска. Мой английский подтянулся очень серьезно, я как следует изучил методы социальной работы, научился уважать Англию — и вернулся работать в Израиль. Думал, что навсегда.

Но на каком-то этапе далее я сцепился с властями. Предыстория была такая: эксперт ООН, британец, отличный специалист по реабилитации, предложил израильскому правительству построить реабилитационный суперцентр, а меня назначить руководителем. Я поставил только одно условие: взять с собой всех моих сотрудников из центра реабилитации, созданного Мальбеном. Мне ответили согласием, слегка удивившись, что я прошу этого, а не повышения зарплаты. Но дальше начались сложности. Я попросил показать мне план строительства нового центра, осмотрел внимательно и взлетел в воздух. Они планировали строить центр реабилитации — внутри больницы для хронических больных! Главное в реабилитации — привести человека к пониманию, что он не бедный и несчастный. Он тот, который может. А тут его помещают среди людей, которые прикованы навсегда к постели.

Мне сказали, чтобы не лез не в своё дело. Тогда я потребовал встречи с министром труда. Мне ответили, что он очень занят. Что же; я отправился в Иерусалим, заявил секретарю министерства: «Я хочу видеть заместителя министра, ответственного за реабилитацию». Услышал то же самое: «Он занят». Тогда сказал: «Зайди к нему и скажи, что когда он был заместителем командира бригады Ифтах, я служил в шестом батальоне и требую аудиенции». Он зашел в кабинет, доложил. Выскочил весь красный. И сказал мне, что заместитель министра примет меня через двадцать минут. «Кофе? Чай?»

В итоге мне пообещали, что соберут заново тот комитет, чтобы рассмотреть дело. Я нашёл английского эксперта ООН, он меня похвалил: «Вот какое нахальство, полез к начальству и добился своего». Но через неделю он мне перезвонил: «У меня плохие новости, зайди». Я узнал, что комитет не соберется. Теперь думаю, что я был ещё очень наивным, не понял, что за то, чтобы стройка состоялась именно в том месте, которое чиновники выбрали, была, быть может, дана взятка. Тогда я заявил, что ухожу — как из этого проекта, так и вообще из системы министерства труда. На мне уже была черная метка «левака». А если такой неблагонадежный человек уходит из-за дурацких принципов, этого ему никогда не забывают.

И тут я вспомнил о письме из Бирмингемского университета, полученном за полгода до того. В нём предалагали стипендию, от которой я тогда отказался, так как счёл что не могу отвлекаться от работы над созданием центра реабилитации. Я начал искать работу, но написал в Бирмингемский университет: «Коллеги, понимаю, что стипендия давно ушла, но если что-нибудь такое появится опять, я буду заинтересован». На это пришла ответная телеграмма (тогда еще слали телеграммы), что кто-то отказался, и осталась одна вакансия, в центре изучения Восточной Европы. И если я теперь же вышлю мои данные, то меня рассмотрят. Получив эту стипендию, я выехал в Англию.

Там меня спросили, какую тему я хочу взять. Я ответил: «Интеллигенция в русской революции». Уточнили: «А как я буду это изучать?» Я сказал — и им сильно не понравилось. Методологически это были твёрдые позитивисты: «Факты, факты, факты». Учеными они были весьма солидными, но не очень хотели заниматься миром идей, «сферой духа». И я пошутил: «А вы чего хотите? Чтобы я изучал корреляцию между количеством коровьих хвостов и цветом глаз девушек на Украине?». Сам я смеялся над шуткой. Они не смеялись — у них загорелись глаза. Сельское хозяйство! В последние двадцать лет во всей Англии не было ни одной докторской работы по русскому сельскому хозяйству.

Мы разошлись, чтобы все обдумать. Наутро я вернулся и сказал:

— У меня очень неудобное чувство. Моя страна, то есть, Израиль, не дала мне стипендию. А вы дали. А теперь я с вами лаюсь вместо того, чтобы поблагодарить. Так что, во-первых, спасибо. А во-вторых, черт с этим, буду писать про коровьи хвосты.

И сел начитывать материал. И чем глубже я залезал в тему «Русское крестьянство и революция», тем хуже становилось это дело. Я понимал всё меньше в вопросе, который я определил как причину победы пролетарской партии большевиков в гражданской войне страны: восемьдесят процентов населения были крестьянами.

Но тут мне опять повезло — к одному из моих супервайзеров, Бобу Смиту, обратились с просьбой перевести книгу Чаянова на тему крестьянского хозяйства. Боб меня все время спрашивал: «Как это слово лучше перевести? А это?» Так что Боб работал, а я всё время смотрел через его плечо — и постепенно стал видеть свою проблему иначе. 

А второе везение заключалось в том, что мне поручили написать рецензию на книгу польского марксиста Галенского о базовых теориях крестьянства. Оказалось, что в моём центре по изучению Восточной Европы нет специалистов со знанием польского, и этот отзыв попал ко мне. Книга Галенского серьёзно добавила к моему пониманию особенности крестьянской социальной культуры на политику и вооружённую борьбу крестьян. 

К концу моей двухгодичной стипендии Боб Дэвис, другой мой руководитель, предложил просить добавочную стипендию на третий год. Я ответил, что испытываю неудобство, беря британские деньги: я же с ними воевал в свое время. Он объяснял, что это бред; главное, что меня считают хорошим студентом, а все остальное трын-трава. Но я уперся. Боб решил: «Черт с тобой, ищи работу. Хотя (добавил он) ты никак академическую работу не получишь, у тебя нет необходимого минимального научного статуса, то есть хотя бы магистерской степени».

Я начал проверять газетные объявления университетов, следя за открывающимися вакансиями. И вдруг напал на объявление Шеффилдского университета, искавшего человека, готового создать курс, которого не было в Англии: социология Третьего Мира. До сих пор удивляюсь, что этот довольно провинциальный тогда университет затеял вещи, до которых в Оксфорде и Кембридже не додумались. На собеседовании я объяснил, что, с точки зрения социологии, самое важное — что в третьемирских странах большинство населения крестьянское. Ответ понравился, меня назначили.

С того времени я начал более серьёзно читать литературу о русском крестьянстве двадцатого века, и мозги мои начали работать по-другому. 

Вообще говоря, левые относились тогда к крестьянству с предубеждением. Вплоть до начала вьетнамской войны, которая многое изменила в этих спорах, я спорил с ортодоксальными марксистами по крестьянскому вопросу. Такие, как я, говорили: «Мы социалисты».

Для меня центром, если хотите, моего идейного разворота стал Чаянов. Он не был марксистом, но был левым земским статистиком, возглавлял важнейший институт по изучению аграрного вопроса. Он отдал в печать свою «Теорию кооперации», которая была практически альтернативой сталинского плана коллективизации. Книга основывалась на прекрасном познании крестьянства, но стала ему смертным приговором. Его отстранили от руководства институтом, судили как члена несуществующей крестьянской организации, сослали в Центральную Азию, жену заставили отречься от него (она это сделала с его согласия, но все равно попала в лагерь). А во время следующей волны репрессий его расстреляли. Можно не соглашаться с некоторыми из его постулатов, но в его поколении он, несомненно, был крупнейшим специалистом по крестьяноведению. Это и признала советская власть, назначив его директором национального института по аграрным проблемам. Но это его не спасло. Чтоб получить человека, как Чаянов, нужно было чисто русское сочетание мощного крестьянства и блестящего академического мышления.

Американская война против Вьетнама меня взбесила. Сама идея, что против крестьян, вооруженных только винтовками 19 века, можно использовать авиацию и напалм, была для меня недопустимой. Скауты не только не бьют слабых, но и не разрешают бить слабых. Я всей душой вошёл в движение защиты Вьетнама. Довольно быстро стал председателем организации в моем Шеффилдском графстве. Тем более, что Хо Ши Мин был для меня амым приемлемым в то время из вожаков третьего мира. Когда в России не получилась коллективизация, начали стрелять кулаков. А когда коллективизация не получилась у вьетнамцев, Хо Ши Мин объехал большую часть Северного Вьетнама, лично извиняясь перед крестьянами за то, что произошло. Такой марксизм мне очень подходил.

А когда коллективизация не получилась у вьетнамцев, Хо Ши Мин объехал большую часть Северного Вьетнама, лично извиняясь перед крестьянами за то, что произошло. Такой марксизм мне очень подходил.

Настал день, когда американцы начали бомбить Камбоджу. В то воскресенье я приехал в Лондон, где по субботам проводили демонстрации под привычным слоганом «Мир во Вьетнаме»; я увидел более двадцати тысяч человек под новым слоганом: «Победа Вьетнаму». Я шагал в их рядах. Мой тысяча девятьсот шестьдесят восьмой сильно связан с этим, конечно. Я также сблизился с английскими «Новыми левыми». И сообразил, что этика определяет мою позицию не меньше, чем социологический или политический анализ.

Это был хороший период. На мои лекции ходило куда больше людей, чем было записано, темы были интересные. Но главное — общественная жизнь. В 1968 я на два года перебрался в Бирмингем, потому что у них ушли все социологи, и они попросили Шеффилд меня одолжить. В то время там началась студенческая забастовка, которую стоит описать. Новый ректор, медик из Шотландии (медики у нас были часто консерваторами) отказал студентам, попросившим студенческого представительства на заседаниях сената. В течение следующих двадцати минут он получил сидячую забастовку, то есть, студенты оставались в кампусе. И вызвал полицию, чтобы убрать бастующих из кампуса. На что полиция ответила, что это не их дело. Английская полиция не занимается тем, что выбрасывает студентов из университета. (Что было полностью противоположно ситуации в Америке, где полиция ворвалась в Колумбийский университет и избила как студентов, так и преподавателей, которые встали стеной, чтобы защитить своих студентов).

Студенты засели в университете. А мы, преподаватели, примерно сорок человек с разных факультетов, создали комитет защиты студентов. Чтобы — если полиция передумает, встать меж студентами и полицией. Для верности дела я остался ночевать в своей университетской комнате. В полночь я пошел смотреть, что происходит в главном здании университета. Пикеты удерживали двери, но меня пустили. Там лежало на полу человек четыреста, громкоговоритель, предназначенный для трансляции церемоний, играл «Интернационал». И четыре девчонки, две пары, танцевали твист под «Интернационал». Для меня 1968 год — это, в главном, те девчонки, танцующие твист под «Интернационал». Столько в этом было легкости, хорошего настроения и дружелюбных отношений… На следующий день, после жестких переговоров, ректор отменил запрет на участие студентов в заседаниях сената. И поблагодарил всех за то, что они вели себя так цивилизованно. Потому что, покидая помещение, студенты вымыли окна и полы. И только после этого передали ключ представителю университетских властей. 

Но в целом по стране ситуация оставалась напряженной. Воскресные демонстрации проходили каждую неделю; в них участвовал и я. Однажды член французского парламента, правый, заявил: «Нам не будут указывать, как жить, немецкие евреи», намекая на происхождение лидера студенчества Сорбонны, Кон-Бендита. Назавтра студенты Сорбонны маршировали по улицам Парижа, скандируя: «Мы все немецкие евреи, мы все немецкие евреи». И мы в Лондоне устроили марш солидарности. Наши студенты начали скандировать: «Мы все немецкие евреи!». Вдруг вспомнили, что я иду в первых рядах, и уточнили лозунг: «Мы все немецкие евреи, кроме Теодора!»

Шестьдесят восьмой был приятен тем, что много шутили. Это не была борьба с кровью на асфальте. Это была веселая борьба. Кроме, может быть, Италии, где было создано практически партизанское движение. Что было результатом 68-го? Изменение общей атмосферы произошло, но законодательства практически не изменились. В университетах большинство требований студентов были приняты. Общество в целом стало менее формальным, что было особенно заметно в Англии. Я галстука не надевал и раньше, но этим выделялся. Помню, я услышал, как моя секретарша объясняет кому-то, как меня узнать: «Он будет единственным человеком без галстука». Сегодня вид профессора без галстука лишь подтверждает, что он и впрямь профессор.



Комментарии
  1. Объединённая рабочая партия, созданная в 1948 году, до основания государства Израиль, то есть на территории подмандатной Британии Палестины. МАПАМ придерживалась просоветской и просталинской политики и имела марксистско-ленинскую идеологию.

  2. Речь идет о боях между сионистами и арабскими группировками за контроль над территориями Палестины после окончания действия Британского мандата. Согласно результатам голосования ООН, территория должна была быть разделена на еврейское и арабское государства, а также Большой Иерусалим, подконтрольный только ООН. Еврейская сторона согласилась на раздел, арабы же требовали создания единого государства в Палестине.

  3. Гражданская война в Израиле началась после оглашения ООН решения о создании трех государств на палестинских территориях. В войне участвовали нерегулярные военные группировки, состоявшие из палестинских арабов, Арабская освободительная армия, Армия священной войны и Братья-мусульмане. Конфликт продлился до 15 мая 1948 года, когда Израиль заявил о своей независимости, после чего на территорию страны вошли войска пяти арабских государств.

  4. Хагана - подпольная сионистская организация, существовавшая в Палестине с 1920 года и до окончания британского мандата. Название "Хагана" переводится с иврита как "защита" или "оборона". Члены Хаганы изначально занимались самообороной, однако в 1938 году она фактически стала частью Всемирной сионистской организации. В период с 1936 по 1939 годы в Хагане была введена политика самообладания, обозначавшая отказ от контртеррора. Теперь их деятельность должна была быть направлена против конкретных агрессоров, а не палестинских арабов в целом. После образования Израиля Хагана стала основой для государственной армии.

  5. Эцел, Эцель, также Иргун - сокращение Иргун Цваи Леуми, в переводе с идиша Национальная военная организация. Эцел была основана в 1931 году и существовала до 1948 года. Члены Эцел вели борьбу против арабских террористов и британских мандатных властей, которые их поддерживали, однако во время Второй мировой войны не вели военные действия против англичан (тем не менее, в Великобритании организация до сих пор считается террористической). Эцел участвовал в Войне за независимость, примкнув к Армии освобождения Израиля.

  6. ЛеХИ, сокращённое от Лохамей Херут Исраэль, в переводе с иврита "Борцы за свободу Израиля" - боевая подпольная еврейская организация направленности, сформированная в 1940 году в результате раскола Эцела и действовавшая до 1948 года. Члены ЛеХИ атаковали в основном британцев, а не арабов, так как считали британский мандат незаконной оккупацией.

  7. Фото источник: Wikimedia Commons
    Гражданская война в Израиле началась после оглашения ООН решения о создании трех государств на палестинских территориях. В войне участвовали нерегулярные военные группировки, состоявшие из палестинских арабов, Арабская освободительная армия, Армия священной войны и Братья-мусульмане. Конфликт продлился до 15 мая 1948 года, когда Израиль заявил о своей независимости, после чего на территорию страны вошли войска пяти арабских государств.

  8. Фото источник: Wikimedia Commons
    Пальмах - особые отряды Хаганы, созданные в 1941 году и к началу Войны за независимость состоявших из 3 боевых бригад и вспомогательных воздушных, морских и разведывательных подразделений. Несмотря на то, что британские власти в Палестине запретили деятельность Хаганы, британское Управление специальных операций содействовало организации Пальмаха, чтобы защитить Палестину от возможного вторжения Германии.

  9. Фото источник: Wikimedia Commons
    Латрун
    - местность в 15 километрах западнее Иерусалим, в которой находился опорный пункт арабского легиона во время Войны за независимость. Дорога на Иерусалим контролировалась арабскими войсками, и даже три атаки еврейских войск не привели к успеху.

  10. Дерех Бурма - грунтовая дорога, проходившая в объезд Латруна для снабжение еврейского Иерусалима.

  11. Синайский полуостров - до 1967 года территория подконтрольного Великобритании Египта, перешедшая Израилю после окончания Шестидневной войны.

  12. Идиш - язык евреев-ашкенази, в основу которого легли германские диалекты. На данный момент на нем говорят около 500 000 человек по всему миру.

  13. Интернационал - международный гимн пролетариата.

  14. Фото источник: Wikimedia Commons
    Даниэль Кон-Бендит (1945) - политический деятель, деятель французской и немецкой зеленых партий, а с 2002 года - один из лидеров Европейского свободного альянса в Европарламенте.

  15. Шмуэль Ной Айзенштадт (1923-2010) - социолог, специалист в области сравнительных исследований цивилизаций и общетеоретических проблем развития, революции и модернизации.

  16. Дон Патинкин (1922-1995) - американский и израильский экономист, постоянный сотрудник Еврейского университета.

  17. Кашрут - термин, означающий дозволенность или пригодность чего-либо согласно Галаха, или еврейскому праву; обычно термин используют применительно к своду религиозных предписаний, связанных с пищей, однако его применяют и в других аспектах традиционной жизни. Многие законы кашрута служат для того, чтобы минимизировать контакты евреев с неевреями.

  18. Фото источник: Wikimedia Commons

    Шмуэль Ной Айзенштадт (1923-2010) - социолог, специалист в области сравнительных исследований цивилизаций и общетеоретических проблем развития, революции и модернизации.

  19. Идиш - язык евреев-ашкенази, в основу которого легли германские диалекты. На данный момент на нем говорят около 500 000 человек по всему миру.

  20. Фото источник: Wikimedia Commons
    Речь, по-видимому, идет о Суэцком кризисе - следующем после Войны за независимость военном конфликте Израиля, Великобритании и Франции и Египта. Основанием для конфликта стала национализация Суэцкого канала Египтом в 1956 году.

  21. Фото источник: Wikimedia Commons


    Шмуэль Ной Айзенштадт (1923-2010) - социолог, специалист в области сравнительных исследований цивилизаций и общетеоретических проблем развития, революции и модернизации.

  22. Фото источник: Wikimedia Commons

    Кашрут - термин, означающий дозволенность или пригодность чего-либо согласно Галаха, или еврейскому праву; обычно термин используют применительно к своду религиозных предписаний, связанных с пищей, однако его применяют и в других аспектах традиционной жизни. Многие законы кашрута служат для того, чтобы минимизировать контакты евреев с неевреями.


  23. Фото источник: Wikimedia Commons

    Война США во Вьетнаме (1969-1973) - вмешательство США в гражданскую войну между Северным и Южным Вьетнамом, целью которого была борьба с распространением коммунизма в Азии. Помимо США, в конфликте на стороне капиталистов участвовали Южная Корея, Таиланд, Филиппины, Австралия, Новая Зеландия, Кхмерская республика и королевство Лаос. Коммунистический Северный Вьетнам поддерживали СССР, КНР, КНДР, МНР, а также Патет Лао и Красные кхмеры.

  24. Фото источник: Wikimedia commons

    Хо Ши Мин (1890-1969) - вьетнамский коммунистический деятель, лидер национальной освободительной революции во Вьетнаме и первый президент Северного Вьетнама.

  25. Фото источник: Wikimedia Commons

    Кашрут - термин, означающий дозволенность или пригодность чего-либо согласно Галаха, или еврейскому праву; обычно термин используют применительно к своду религиозных предписаний, связанных с пищей, однако его применяют и в других аспектах традиционной жизни. Многие законы кашрута служат для того, чтобы минимизировать контакты евреев с неевреями.