Оксана Мороз

доцент департамента медиа НИУ ВШЭ; кандидат культурологии. Автор «Блога злобного культуролога»

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


  — «Новая этика» — понятие, которое родилось от некоторой безысходности. Мы наблюдаем изменение социальных, культурных и политических норм, но описывать это довольно трудно: выходит «развесистая» формулировка, очевидная, например, для исследователей социально-гуманитарного поля. Более или менее понятно, о чем мы говорим, потому что дальше включается презумпция, что все читали Фуко и еще какого-нибудь автора, который писал про разные нормирования и отношения власти, силы и доминирования в обществе. Поскольку это сложная формулировка, то хочется придумать что-то простое, и вот возникает странное словосочетание «новая этика».

 Почему странное? Потому что на самом деле ничего «новоэтичного» в нынешних реалиях не наблюдается, то есть нет никаких отходов от прежних этических школ или пересмотров, скажем, принципов гуманизма. Но есть новая ситуация, в которой появляется значительное количество людей, претендующих на то, что они занимают место в публичном пространстве, размещают там свои суждения и мнения, выступают как консолидированная сила. Благодаря их присутствию и меняются нормы.

 Сейчас трансформируется представление даже не столько о том, «что такое хорошо и что такое плохо», а о том, о каком именно «хорошо» и «плохо» можно говорить; на какие феномены, которые инвариантно отрицательны и на которые мы могли закрывать глаза раньше, имеет смысл обратить внимание сейчас. В итоге мы начинаем видеть разлитое в обществе насилие и понимать, что его прошлая нормативность по объему и представленности — это неправильно, с этим нужно что-то делать. Мы расставляем новые реперные точки, и «мы» здесь — не просто элита, имеющая возможность принимать решения, а все говорящие субъекты, которых становится больше.

 Понятие «новая этика» вполне подходит для разговоров на обывательском (в хорошем смысле этого слова) и наивно-повседневном языке. Естественно, использовать его в научных или научно-популярных текстах без какой-либо критики и осмысления сложно: выходит попытка «хайпануть» на явлении, которое почти сразу срабатывает как хештег, лакмусовая бумажка и красная тряпка для разъяренного быка. Так что все зависит от контекста. Если вам нужно придумать ярлык, для того чтобы быстро вбросить в пространство обсуждение новых норм, то можно использовать это выражение.

 Тем не менее я прекрасно понимаю раздражение от словосочетания «новая этика», которое рождается из следующей ситуации: огромное количество публицистов и публичных интеллектуалов, зачастую не имеющих никакого отношения к социально-гуманитарным исследованиям, стали высказываться на этот счет и захватывать повестку. В этой связи голоса представителей академической сферы, которые обычно не пишут столь легким языком и не всегда получают доступ к каким-то популярным пространствам, оказываются не так слышны. Выходит, что в широком поле лидируют и доминируют понимания, очень упрощающие картину, и такое пугает. Но на самом деле это вечное противостояние академиков, которые сидят в башне из слоновой кости и надеются, что их книжки, изданные тиражом в тысячу экземпляров, будут читать все, и людей, которые пытаются иначе работать с публичной сферой.

 Кроме того, «новая этика» — сочетание разных вещей: историй о харассменте в университетах, движения #MeToo [‛Я тоже’. — Прим. ред.] и, что называется, you name it [‛что угодно’. — Прим. ред.], поэтому люди из множества сфер заходят в обсуждение этой проблематики. Есть политологи, которые будут об этом говорить; есть представители gender studies [‛гендерные исследования’. — Прим. ред.], которые будут об этом говорить. Возникает образ такого «слона», которого ощупывают со всех сторон, пытаясь найти общий язык. Но мы-то понимаем, что описать общим языком, условно говоря, «хвост», «хобот» и «уши» крайне сложно. При этом формируется чувство, что можно, и это сильно раздражает.

 Последнее, что я нахожу важным. Большинство понятий «новой этики» — англицизмы, у которых либо нет перевода на русский, либо он есть, но шероховатый и скрадывающий некий смысл. Оксюморонная ситуация: мы придумываем русскоязычный ярлык, в расширение смыслов которого попадают исключительно заимствованные слова. Это странно, потому что вы или все время говорите в пространстве английского как лингва франка (и тогда нет нужды придумывать аналог), или перестаете рассказывать о гостинге, абьюзе, шейминге, харассменте и используете что-то более знакомое с точки зрения словаря и практик носителя русского языка.

 Здесь есть пример. Недавно издание The Bell вместе с карьерными сервисами HeadHunter и SuperJob проводило исследование о том, что сотрудники российских компаний знают про харассмент. Результаты были ужасающими, причем они оказались такими даже с учетом статистики прошлых лет. Казалось бы, мы говорим о харассменте и объясняем, что это такое. Кроме того, у нас есть центр «Насилию.нет», который вкладывает много сил, чтобы, в частности, рассказать об этом явлении. Однако, когда ты беседуешь с людьми, они говорят: «Нет, в нашей компании такого нет, и вообще я никогда в жизни с этим не сталкивалась (или не сталкивался)». Почему так происходит? Потому, что они интуитивно отказываются применять к себе нормы инокультурного и иноязычного пространства, считывать, к примеру, как харассмент хамство коллеги или нежелательные комплименты? Либо они в принципе не хотят об этом говорить, потому что им кажется, что ничего не изменится? Либо они считают, что небезопасно как-то поднимать эту тему?

 Мы находимся в ситуации, когда разговоры о «новой этике» раздражают еще и тем, что вокруг них можно строить очень много спекуляций. Для качественных исследований хорошая спекуляция и хорошая гипотеза — это неплохо, но сложно что-то подтвердить количественно. Непонятно, с чем мы имеем дело: или с желанием вписать российский контекст в международный и попыткой избавиться от колониального наследия, или с прекрасным шариком, которым жонглируют интеллектуалы, потому что это удобнее и приятнее, чем говорить, например, о конфликте между Азербайджаном и Арменией. Отсюда и возникает напряжение, поскольку неясно, обсуждаем ли мы то, что реально есть и что нужно решать как проблему, или просто занимаемся любимым интеллектуальным упражнением.

Каковы особенности «новой этики»
и ее языка?


  — Один из важнейших столпов «новой этики» — интерсекциональность, то есть понимание, что разговоры об уважении к другим и о равенстве возможностей должны опираться на представление о множественности подходов к инклюзии. «Новая этика» — это в какой-то степени продолжение большой критической теории, только она была политико-академическим проектом, а сейчас все сильнее смещается в сторону активизма.

 Здесь существует такая проблема: для того чтобы практиковать интерсекциональный подход, нужно, что называется, «выйти из своей коробки». К примеру, у меня есть гендерная и этническая идентичности, которые — я точно знаю — могут стать причиной для дискриминации. И понимаю, что способна уловить ее, даже если это затрагивает другого человека. Но я не особо сталкиваюсь, допустим, с эйджизмом, соответственно, он выпадает из моего интерсекционального поля зрения. Или, например, я, как и очень многие российские граждане, имплицитно не соприкасаюсь с расизмом как он есть (скорее с этно- и ксенофобией), поэтому вещи, связанные с ним, тоже могу не видеть. Это естественные ограничения, которые проистекают из того, что мы обладаем как привилегиями в некоторых положениях, так и потенциалом для дискриминации нас самих в других.

 Таким образом, чтобы стать по-настоящему интерсекциональным, нужно развить чувствительность в тех сегментах, в которых ты привилегирован. Это дико тяжело, потому что наше воспитание, социализация и все предрассудки базируются на имеющихся привилегиях. Даже если мы знаем, что они сильно мешают нам действовать по отношению к остальным равным образом, у нас все еще есть когнитивные искажения, которые смещают поведение. И поэтому каждый раз, наблюдая споры вокруг чего-то, что называется «новая этика», я вижу, как люди, только что стоявшие на либеральных или леволиберальных позициях, внезапно превращаются в людоедов по какому-то параллельному вопросу.

 Вот хороший пример из практики. Люди боролись с реновацией в определенных районах, потому что им она казалась отчуждением их права на распоряжение частной собственностью (в общем-то, часто так и есть). По сути, это гражданская ответственность за городское пространство и признание себя политическими субъектами, что хорошо укладывается в новые этические параметры. А потом в те районы пришла петербургская «Ночлежка», которая захотела открыть штаб в Москве. И те же самые люди, которые вели митинги из-за реновации, выступили против того, чтобы рядом с детскими садами, школами и жилыми кварталами ходили — дальше цитата — «вонючие бомжи». Удивительная история, потому что если ты уже чувствителен к соблюдению прав, то по-хорошему должен понимать, что субъектами права по умолчанию являются все. Этот случай показывает, что нельзя быть выразителем «новой этики» на сто процентов: в каких-то моментах ты всегда будешь смещаться, потому что у тебя есть biases [‛предубеждения’. — Прим. ред.], которые не дают возможности посмотреть на все абсолютно отрешенным и инклюзивным взглядом.

 Если говорить о каких-либо терминах «новой этики», нет смысла, по-видимому, углубляться в частные понятия, которые работают в разных видах дискриминации. Достаточно сказать, что само слово «дискриминация» и, например, «угнетение» — понятия из «новой этики». «Толерантность», «инклюзия», «инклюзивное поведение», «инклюзивный язык» — это все тоже оттуда.

 Дальше начинаются нюансы. Если мы говорим, к примеру, о дискриминации, то она бывает «позитивная», «обратная», «косвенная» и так далее. Эти понятия можно идеологически не принимать и спорить, есть ли вообще штуки, которые ими описываются, но сами-то слова существуют. Если же мы имеем в виду инклюзию, к ней тоже применимы разные подходы: вы можете делать ставку на то, что нужно максимально видеть различия, а можете, наоборот, использовать blind [‛слепой’. — Прим. ред.] подход и за счет этого выстраивать принятие всех. Кроме того, есть вещи частного порядка. Например, какие-то типы поведения, которые связаны с борьбой за «новую этику», вроде кэнселинга.

 Наверное, базовым словарем «новой этики» оказывается словарь современной фем-оптики, причем далеко не всегда исследовательской, чаще активистской. Допустим, есть понятие «культура силы», у которого нет академического расширения, однако оно настолько часто встречается, что действительно кажется концептуально важной штукой. Также в словаре «новой этики» появляются элементы современного левого и скорее американского дискурса, в большей или меньшей степени радикального. Само по себе это не хорошо и не плохо, но необходимо понимать, что подобное работает в конкретном контексте. Условно говоря, те слова, которые можно найти в манифестах Black Lives Matter [‛Жизни темнокожих важны’. — Прим. ред.], контекстуальны, то есть они произносятся в связи с определенными событиями. Их перенос, скажем, на российскую почву видится довольно проблемным, потому что наши реалии сложно перекодировать в эти понятия.

 Тем не менее составить общий словарь «новой этики» достаточно сложно, в том числе потому, что он будет постоянно обновляться ровно до того момента, пока мы не успокоимся и не решим: «Окей, давайте откажемся от словосочетания „новая этика“. Назовем это, например, программой по развитию инклюзивного отношения и пойдем дальше». 

Почему содержание 
«новой этики» 
 предмет споров?


  — Ответ на этот вопрос очень простой. Негатив возникает как реакция на захват публичного поля и попытку объяснить всем и вся, что то, как некоторые жили раньше, как они пытаются жить сейчас и как это объясняют, — все неправильно, все неверно: «Вы никогда не вглядывались в отношения власти; вы никогда не чекали свои привилегии; вы никогда не брали на себя труд подумать, что такое насилие и какое оно множественное; вы никогда не задумывались, что нужно защищать границы другого, избегать триггеров, быть внимательными к чувствительности остальных людей». Это не про поколения, а про носителей определенного подхода и взгляда: сейчас, значит, придем мы, и после этого все изменится.

 Такое неприятно переживать, потому что люди как-то жили и живут, у них есть представления о нормах, о том, что принято и не принято в публичном пространстве. Например, не принято рассказывать, что ты пережил опыт насилия; не принято говорить, что ты чувствуешь; не принято выставлять себя в слабой позиции; не принято делиться тем, что у тебя депрессия или БАР [биполярное аффективное расстройство. — Прим. ред.].

 Вот так это было устроено. Теперь приходят те, кто говорит: «Подождите, подождите секундочку, а как я не расскажу про депрессию, если у меня реально есть моменты, когда я не могу нормально работать? Мне нужен специальный график и человек, который все понимает, которому можно позвонить и сказать: „Слушай, у меня паническая атака“. И он скажет: „Окей, я тебя страхую, не парься“». Конечно же, нужно делать так, потому что этика рабочих контактов предполагает, что я никого не подвожу, а окружающие понимают, какие у меня особенности и почему я обсуждаю их с ними. Это не про слабость, а про выстраивание доверительных отношений.

 Однако первый тип людей считает, что все это странно звучит, потому как ты рассказываешь другим о своих интимных проблемах. А второй тип, наоборот, убежден, что должна быть история об открытости, о коммуникации и горизонтальных связях, ведь это важно. Для первых риторика вторых выглядит очень мягкой, но в то же время завоевательной, так как мы полностью меняем логику позиционирования личности. Есть прежние образы стального супергероя и «человека-успеха», которые никогда не устают, и теперь они, например, хуже продаются среди определенной аудитории, нежели образ хрупкого человека, умеющего беречь себя и других.

 В целом, если коротко, это история именно про захват повестки и про то, что прежние нормы как будто уходят из окружающего мира: люди начинают и говорить о другом, и по-другому видеть добродетель. У некоторых возникает ощущение, что они, воспитанные в логике подвига, — отживший материал, тот самый подвиг никому не нужен, и необходимо, наоборот, относиться к себе аккуратно. Правда, нужно сделать скидку на то, что это рассуждения из серии, условно говоря, «проблемы московской девочки», потому что большинство, к сожалению, в нынешних условиях выживает. Конечно, это совершенно не меняет тот факт, что есть ментальные состояния и отдельные способы заботиться о себе, но очень часто дискуссии о «новой этике» выглядят странно на фоне этого выживания. Потому что, вероятно, если тебе нечего есть — это первая проблема, которую ты решаешь, и только потом идут проблемы «новой этики».

Как «новая этика» повлияла
на личные отношения?


  — На глобальном уровне никак не повлияла: нет масштабных изменений, которые перестроили бы нашу жизнь.

 Единственная, может быть, перемена — появление множества шелтеров и общественных организаций, которые могут помочь. Но это никак не связано с «новой этикой», это связано с тем, что мы просто смотрим на окружающую действительность и видим международный контекст. Мы понимаем, что некоторые вещи, которые происходят у нас, ужасающие и идут против здравого смысла, потому гражданское общество включается и хочет что-то исправить.

 В интимной и романтической сфере все зависит от людей. Если есть те, кто верит в выраженное взаимное согласие, то они наверняка и до этих обсуждений проговаривали такие моменты «словами через рот». Если же есть те, кто верит в более «жесткие» отношения или находится в ситуации созависимости, то эти состояния могут сохраняться.

 Разумеется, когда ты очень долго варишься в этой теме, начинаешь обращать внимание на особенности своего поведения, насколько ты резок с окружающими и насколько контролируешь собственный темперамент или характер, но это индивидуальные вещи. Даже если ты замечешь их, то каким образом реагировать и менять ли поведение — твое личное решение. Я думаю, что в большинстве случаев ничего не происходит, потому что «новая этика» — это скорее интеллектуальное упражнение, нежели реальный драйвер изменений межличностных отношений.

 Кроме того, сейчас, в последние несколько месяцев, градус агрессии повысился, так как мы находимся в очень некомфортных условиях. На фоне изоляции, социальной депривации, потери работы и снижения устойчивости финансового положения люди вряд ли будут чувствительнее друг к другу.

 Было бы здорово сказать, что мы становимся гуманнее. Наверное, если посмотреть в чуть более длительной перспективе, это так и есть. Однако с точки зрения последнего десятка лет, когда о «новой этике» заговорили, — вряд ли. Может быть, в конкретных анклавах, городских сообществах и сообществах определенной идентичности что-то изменилось, но не на массовом уровне.

Как «новая этика» повлияла
на онлайн-коммуникацию?


 — С одной стороны, возникло много флешмобов и общественных кампаний под хештегами, затрагивающими какие-то сложные тематики: #MeToo, #BlackLivesMatter. Хештег #RIPJKRowling [‛Покойся с миром, Дж. К. Роулинг’. — Прим. ред.] — это тоже близкая к теме история, хотя, конечно, не очень красивая.

 С другой стороны, появились разные онлайн-активисты, которые преимущественно работают в социальных сетях как блогеры и влогеры и чаще всего осознают свою ответственность за этот способ подачи материала, а не, к примеру, какие-нибудь «полевые» действия и выездные акции.

 Кроме того, естественно, улучшилось информирование об НКО [некоммерческие организации. — Прим. ред.], потому что почти у каждой из них есть социальные сети, даже у тех, что объявлены иностранными агентами.

 При этом в интернете повысился градус агрессии в дискуссиях. Может быть, потому, что людей, которые говорят про условную «новую этику», появляется все больше и больше, они лучше проникают за пределы пузырей фильтров и попадают в поле зрения пользователей, которые совершенно не привыкли об этом думать.

 Я уже не упоминаю то, что даже внутри условно леволиберального сообщества присутствуют люди с очень разными взглядами, поэтому там идет некая «внутривидовая борьба». Например, когда случилась история с Тесаком, произошло достаточно серьезное размежевание. Часть тех, кто говорит о «новой этике», сказали: «Слушайте, есть свидетельства, что он погиб в результате пыток. Это ужасно, и ни один человек, который находится в тюрьме, не должен подвергаться пыткам». Другие говорили: «Нет, конечно, все это грустно и жутко, потому что тюрьма — действительно страшное место, но мы, вообще-то, выступаем за нулевую толерантность, если речь идет о националистах». И между этими группами шли столкновения: первые обвиняли вторых в том, что они людоеды и лишь притворяются людьми с либеральными взглядами; вторые твердили, что первые просто хотят подольше постоять в белом пальто и высказать какое-то одобряемое суждение, а на самом деле им все равно.

 К сожалению, по степени представленности агрессия гораздо виднее, нежели расширение диапазона влияния НКО, онлайн-активистов и общественных кампаний.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?


  — На мой взгляд, мы экстраполируем обсуждения в «фейсбучике» и твиттере на обсуждения во всей России. Если мы сейчас выйдем на улицу и спросим у людей, что такое «новая этика», думаю, на нас странно посмотрят. Не потому, что все вокруг необразованные, а мы такие просветленные, а потому, что это слово пришло из интеллектуалистских дискуссий в онлайн-пространствах, где хочется обсуждать всякие конфликты, особенно с учетом того, что никак по-другому их обсудить нельзя. К примеру, в стране очень мало кейсов, которые связаны со справедливыми выводами из дел о домашнем насилии. Раз нельзя надеяться на судебную и пенитенциарную систему, мы создаем некое гражданское мнение по этому поводу, гражданскую солидарность.

 Мне кажется, что обсуждение «новой этики» в чести у определенного количества интеллектуалов, которые относят себя к российскому либеральному лагерю. Почему? Потому что этот лагерь далеко не однороден.

 Там много молодых, которые знакомы с современными трудами и активистов, и исследователей. Они пристально наблюдают за международными кейсами, потому что для них эти кейсы трансгрессивны (оказывается, это про всех, а не только про представителей некого этноса или национального объединения). Таким образом, они видят себя в большей степени людьми мира, нежели исключительно россиянами, и чаще всего исходят из левых идеалов, когда речь идет о добре и справедливости. Но среди молодых, понятно, одновременно присутствуют и радикально правые.

 И в этом лагере есть старшее поколение либералов — людей, которые в 1980–1990-х выступали за свободу, подталкивали распад Советского Союза и строили молодую постсоветскую Россию. Они, конечно, воспитаны в совершенно других реалиях и несут в себе комплекс ненависти к коммунизму, а значит, ко всему левому. Эти либералы не готовы к дискуссиям с новыми «леваками», потому что им кажется, что это возвращение того, от чего они хотели избавиться (всяких партсобраний). Кроме всего прочего, они также по-эйджистски не готовы передавать дискурсивную власть следующему поколению.

 Это один ответ на вопрос. Второй ответ: по моему мнению, все эти дискуссии — выпуск пара. Мы находимся в ситуации, когда многие решения в России, которые нам как гражданам не нравятся, принимаются вне зависимости от нашего выбора (либо мы так думаем, либо это действительно так). Тем не менее мы привыкли к тому, что у нас есть права и что мы имеем какое-то значение. И в этом случае, когда тебя ни о чем не спрашивают, у некоторых рождается желание подпитать чувство собственного достоинства с помощью репрезентации гражданской позиции и выражения мнения в онлайн-среде. Пока это, по крайней мере, безопаснее, чем, к примеру, выходить на одиночные пикеты. Так ты можешь остаться рукопожатным, зарекомендоваться определенным образом и не промолчать, при этом не подставив себя.

 Эти ожесточенные дискуссии о «новой этике» вызывают у меня, на самом деле, скорее негативную реакцию. Если посмотреть на них со стороны, а не с позиции потенциального участника, то покажется, что эффективнее было бы направить энергию на решение других задач (например, на поддержку тех же НКО). Я понимаю, что это реакция людей, которые, допустим, предъявляют претензии онлайн-феминисткам: они, значит, не едут в республики Кавказа, чтобы бороться с «женским обрезанием». По сути, здесь звучит обвинение в том, что человек, который занимается одним видом деятельности, не переключает внимание на что-то другое. Это не очень правильно, так как у каждого активиста и публичного спикера своя специализация. Но такая реакция есть, стало быть, очень часто подобные споры выглядят как выхлоп.

 История о том, что чем больше мы будем говорить об этом, тем более это будет заметно, кажется не вполне правдивой. Окей, в нашем «фейсбучике» или нашем твиттере все, разумеется, долетит до любого. Но там, где у людей нет этих соцсетей и где совершенно другие пузыри фильтров, об этом вообще не узнают и по-прежнему будут брать информацию из радио, телевидения и, может быть, онлайн-газет. Так что в эти споры включается лишь маленькая московская «тусовочка» и интеллектуалы из других крупных городов, кстати, по абсолютно колониальной привычке. Жизнь при этом не очень меняется.

Как продвигать знание о новых
этических нормах в России?


  — Здорово, что есть люди, которые занимаются просвещением и не боятся идти на телеэфиры, как Белла Рапопорт. Но мое мнение заключается в том, что нужно не просто пытаться захватывать медийные пространства, где раньше об этом не говорили, а создавать новые медиаплощадки. Например, как создан Wonderzine — средоточие многих тематик, которые связаны с ЛГБТИК+ и гендерной повесткой.

 Нужно открывать и поддерживать НКО, потому что именно представители гражданского общества могут сообща решать проблемы, на которые государство или закрывает глаза, или на решение которых у него сейчас просто нет ресурсов.

 Следует своим примером, своими руками и своими ресурсами — необязательно деньгами — увеличивать видимость этих тем в любых средах. Так, у меня есть знакомые, которые занимаются волонтерством с животными. Я уверяю, они вообще ничего не знают о «новой этике», но их действия настолько правильные и милосердные с точки зрения данной повестки, что гораздо лучше, чем периодическое написание постов в фейсбуке. Эти люди спасают сотни животных без каких-то сильных слов, а если и находят их, то это слова не про «новую этику», а про гуманизм, уважение и защиту другого.

 Мне хочется, чтобы мы разговоры не о «новой этике» продвигали, а об очень разном и очень глубоком гуманизме. Пусть он в каких-то моментах радикализируется, и это будет борьба за чьи-то конкретно права. Я не против радикализированных сообществ до тех пор, пока это не превращается в насилие.

 В целом следует повысить общий градус гуманизма, прежде чем говорить, что мы хотим увеличить уровень знакомства большинства людей с «новой этикой». Я вижу, что в последние несколько месяцев на фоне пандемии все ожесточились (заметим, я при этом нахожусь в Москве, то есть в довольно привилегированной позиции), поэтому, на мой взгляд, сейчас не до «новой этики», тут бы степень людоедства снизить. Так что я, на самом деле, за то, чтобы каждый взял на себя смелость подумать, что он или она может сделать, а затем реально это совершил.

Как изменится обсуждение 
«новой этики» в России?


  — Полагаю, будут развиваться те типы дискуссий, которые связаны с более масштабно присутствующим активистским сообществом. Сейчас, чтобы проспекулировать, нужно посмотреть, какие из российских активистов — организаций и отдельно стоящих людей — максимально яркие.

 Например, постепенно появляются инва-активисты. Их становится больше, но количественно и качественно они пока представлены меньше, чем, допустим, феминистки.

 Есть люди, которые занимаются защитой российских граждан от абсолютно репрессивной наркополитики. К примеру, работники и волонтеры Фонда содействия защите здоровья и социальной справедливости имени Андрея Рылькова, но он объявлен иностранным агентом, поэтому существует вероятность невысокой — по сравнению с прилагаемыми усилиями — эффективности борьбы за снятие эйблистской стигмы с наркопотребителей. Плюс ко всему понятно, что в России так долго взращивали животную ненависть к наркопотребителям, что одним фондом снять ее невозможно.

 Начинают работать организации, которые борются с эйджизмом, например модельное агентство Oldushka. Однако подобное тоже находится в зачаточном состоянии.

 Я бы сказала, что ближайшая точка приложения — закон о домашнем насилии, потому что это юридический кейс, вокруг которого могут собраться не только активисты, но и правозащитники. Здесь легко сделать точку сборки каких-то общих принципов.

 Все остальное пока в меньшей степени вызывает ажиотаж в обществе, в том числе, к примеру, закон о повышении пенсионного возраста: он не связан с конкретными персоналиями, его очень сложно сделать личной историей.

 Думаю, «новую этику» будет продвигать четвертая волна феминизма, поднимающая голову. Честно говоря, меня это немного смущает. Не принципы сами по себе, а то, что все многообразие рассуждений о другом мы сводим к одной истории. Как сочувствующая зеленым, я понимаю, что у них есть шанс выстрелить: прошли выступления Греты Тунберг; на Таймс-сквер появились часы, которые отсчитывают ужасное время, связанное с экологической катастрофой. Но очевидно, что, допустим, защита животных никогда не будет в таком же приоритете, как защита человека.

 Я осознаю, что ресурсы и гражданского общества, и государства конечны, поэтому мы «складываем» их в доминирующую корзину. Это неплохо для людей, которые с ней работают, и хорошо для тех, безусловно, чьи права защищаются. И я не могу быть недовольна, так как это и мои права тоже. Однако одновременно меня беспокоит то, что мы смещаем фокус внимания.

 В этом смысле мне очень нравится акция «Рубль в день» от фонда «Нужна помощь», в которой можно распределить по рублю на самые разные инициативы. Это как раз о том, что ты берешь свою «чашку кофе» и «раскладываешь» ее на триста благотворительных организаций. Если людей, которые так делают, будет много, то целых триста фондов получат пожертвования.

 Здорово, если «новая этика» будет развиваться в таком направлении, причем не в плане пожертвований, а в плане развертывания дискуссий. Мне кажется, потенциально было бы гораздо продуктивнее, если бы мы действительно «раскладывали» свое внимание «по рублю» на огромный объем сфер.

Каковы ключевые правила
и нормы «новой этики»?


 — Нормы «новой этики» — уважение к другому, представление о тех ограничениях, которые у меня есть в связи с моими привилегиями, и, как ни удивительно, способность проявлять нулевую толерантность к тем, кто со мной не согласен. Пока, по крайней мере, так.

 Мне бы очень хотелось, чтобы последний пункт исчез, потому что я считаю, что нулевая толерантность — странная презумпция возможностей насилия. Во многом это связано с тем, что маятник качается, и в какой-то момент мы понимаем: без жесткого противопоставления другим ничего не получается.

 Но меня подобное смущает, потому что я не могу представить, как можно рассуждать о чем-то добром, полезном и справедливом, при этом имея внутри ком ненависти. Это не очень здорово и безопасно для самого человека, особенно активиста, так как следующий шаг — выгорание, когда этот ком буквально разрастается до объема всего тебя.


Комментарии
  1. Пономарёва А. «Нравственный провал»: как активисты не дали открыть прачечную для бездомных // svoboda.org
    URL: https://www.svoboda.org/a/29472862.html
    (дата публикации: 07.09.2018).


  2. Левченко Г. Националист Тесак найден мертвым в камере СИЗО. Он оставил предсмертную записку — но адвокаты и родные не верят в версию о самоубийстве // meduza.io URL:
    https://meduza.io/feature/2020/09/16/natsionalist-tesak-nayden-mertvym-v-kamere-sizo-on-ostavil-predsmertnuyu-zapisku-no-advokaty-i-rodnye-ne-veryat-v-versiyu-samoubiystva
    (дата публикации: 16.09.2020).