Оксана Мороз

доцент Департамента медиа Факультета коммуникаций, медиа и дизайна НИУ ВШЭ; кандидат культурологии. Автор «Блога злобного культуролога»

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


 — «Новая этика» — понятие, которое родилось от некоторой безысходности. Мы наблюдаем изменение социальных, культурных и политических норм, но описывать это довольно тяжело: выходит «развесистая» формулировка, очевидная, например, для исследователей социально-гуманитарного поля. Более-менее понятно, о чем мы говорим, потому что дальше включается презумпция, что все читали Фуко и еще какого-нибудь автора, которые писали про разные нормирования и отношения власти, силы и доминирования в обществе. Поскольку это сложная формулировка, то хочется придумать что-то простое, и вот возникает странное словосочетание «новая этика».

 Почему странное? Потому что на самом деле ничего «новоэтичного» в нынешних реалиях не наблюдается, то есть никаких отходов от прежних этических школ или пересмотров принципов, скажем, гуманизма — нет. Но есть новая ситуация, в которой появляется значительное количество людей, претендующих на то, что они занимают место в публичном пространстве, размещают там свои суждения и мнения, выступают как консолидированная сила. Именно благодаря их присутствию и меняются нормы.

 Сейчас трансформируется представление даже не столько о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», а о том, о каком «хорошо» и о каком «плохо» можно говорить; на какие феномены, которые инвариантно плохи и на которые мы могли закрывать глаза раньше, имеет смысл обратить внимание сейчас. В итоге мы начинаем видеть разлитое в обществе насилие и говорить, что его прошлая нормативность по объему и представленности — это нехорошо, с этим нужно что-то делать. Мы расставляем новые реперные точки, и «мы» здесь — не просто представители элиты, имеющие возможность принимать решения, а все пространство говорящих субъектов, которых становится больше.

 Понятие «новая этика» вполне подходит для разговоров на обывательском (в хорошем смысле этого слова) и наивно-повседневном языке. Естественно, использовать его в научных или научно-популярных текстах без какой-либо критики и осмысления сложно: получается попытка «хайпануть» на явлении, которое почти сразу срабатывает как хештег, лакмусовая бумажка и красная тряпка для разъяренного быка. Так что все зависит от контекста. Если вам нужно придумать какой-то ярлык, для того чтобы быстро вбросить в пространство обсуждение новых норм, то можно использовать это выражение.

 Тем не менее я прекрасно понимаю раздражение от словосочетания «новая этика», которое рождается из следующей ситуации: огромное количество публицистов и публичных интеллектуалов, зачастую не имеющих никакого отношения к социально-гуманитарным исследованиям, стали производить свои высказывания на этот счет и захватывать повестку. В этой связи голоса людей из академической сферы, которые обычно не пишут столь легким языком и не всегда получают доступ к каким-то популярным пространствам, оказываются не так слышны. Выходит, что в широком поле лидируют и доминируют понимания, очень упрощающие ситуацию, и такое пугает. Но на самом деле это вечное противостояние академиков, которые сидят в башне из слоновой кости и надеются, что их книжки на тысячу экземпляров будут читать все, и людей, которые пытаются как-то иначе работать с публичной сферой.

 Кроме того, «новая этика» — сочетание очень разных вещей: историй про харассмент в университетах, движения #MeToo и, что называется, you name it [«и так далее» — прим. ред.], поэтому люди из разных сфер заходят в обсуждение этой проблематики. Есть политологи, которые будут про это говорить; есть представители gender studies, которые будут про это говорить. Возникает образ такого «слона», которого ощупывают с разных сторон, пытаясь найти общий язык. Но мы-то понимаем, что общим языком описать, условно говоря, «хвост», «хобот» и «уши» крайне сложно. При этом формируется чувство, что можно, и это сильно раздражает.

 Последнее, что я нахожу важным. Большинство понятий «новой этики» — англицизмы, у которых либо нет перевода на русский язык, либо он есть, но шероховатый и скрадывающий некий смысл. Оксюморонная ситуация: мы придумываем русскоязычный ярлык, в расширение смыслов которого попадают исключительно заимствованные слова. Это странно, потому что вы или все время говорите в пространстве английского как лингва франка (и тогда не надо придумывать русский аналог), или перестаете рассказывать про «гостинг», «шейминг», «абьюз» и «харассмент» и используете что-то более знакомое с точки зрения словаря и практик русскоязычного человека.

 Здесь есть пример. Недавно издание The Bell проводило исследование вместе с карьерными сервисами HeadHunter и SuperJob о том, что сотрудники российских компаний знают о харассменте. Результаты были ужасающими, причем они оказались такими даже с учетом статистики прошлых лет. Казалось бы, мы говорим про харассмент и объясняем, что это такое. Кроме того, у нас есть центр «Насилию.нет», который вкладывает много сил в то, чтобы, в частности, рассказать про это явление. Однако, когда ты беседуешь с людьми, они говорят: «Нет, у нас в компании такого нет, и вообще я никогда в жизни с этим не сталкивалась (или не сталкивался)». Так происходит потому, что они интуитивно отказываются применять к себе нормы инокультурного и иноязычного пространства, считывать, к примеру, как харассмент хамство коллеги или нежелательные комплименты? Либо они в принципе не хотят об этом говорить, потому что им кажется, что ничего не изменится? Либо они считают, что небезопасно как-то поднимать эту тему?

 Это значит, что мы находимся в ситуации, когда разговоры про «новую этику» раздражают еще и тем, что вокруг них можно построить очень много спекуляций. Для качественных исследований хорошая спекуляция и хорошая гипотеза — это неплохо, но сложно что-то подтвердить количественно. Непонятно, с чем мы имеем дело: или с желанием вписать российский контекст в международный и попыткой избавиться от колониального наследия, или с прекрасным шариком, которым жонглируют интеллектуалы, потому что это удобнее и приятнее, чем говорить, например, о конфликте между Азербайджаном и Арменией. Отсюда и возникает напряжение, поскольку неясно, обсуждаем ли мы то, что реально существует и что надо решать как проблему, или мы просто занимаемся любимым интеллектуальным упражнением.

Каковы особенности «новой этики» и ее языка?


 — Один из важнейших столпов «новой этики» — это интерсекциональность, то есть понимание того, что разговоры об уважении к другим и равенстве возможностей должны опираться на представления о множественностях разнообразия и о множественностях подходов к инклюзии. «Новая этика» — это в какой-то степени продолжение большой критической теории, только критическая теория была политико-академическим проектом, а сейчас все больше смещается в сторону активизма.

 Здесь существует такая проблема: для того, чтобы практиковать интерсекциональный подход, нужно, что называется, «выйти из своей коробки». К примеру, у меня есть гендерная и этническая идентичности, которые, я точно знаю, могут являться причиной для дискриминации. И я понимаю, что способна уловить сочетание этих дискриминаций, когда их вижу, даже по отношению к другому человеку. Но я не особо сталкиваюсь, допустим, с эйджизмом, соответственно, он выпадает из моего интерсекционального поля зрения. Или, например, я, как и очень многие российские граждане, имплицитно не сталкиваюсь с расизмом как он есть (скорее с этнофобией и ксенофобией), поэтому вещи, связанные с ним, я тоже могу не видеть. Это естественные ограничения, которые проистекают из того, что у нас есть и привилегированность в каких-то элементах, и потенциал для дискриминации нас самих в других.

 Таким образом, для того чтобы стать по-настоящему интерсекциональным, нужно нарастить чувствительность в тех сегментах, в которых ты привилегирован. Это дико тяжело, потому что наше воспитание, социализация и все предрассудки базируются на имеющихся привилегиях. Даже если мы знаем, что они сильно мешают нам действовать по отношению к другим равным образом, у нас все еще есть когнитивные искажения, которые смещают наше поведение. Поэтому каждый раз, когда я наблюдаю споры вокруг чего-то, что называется «новая этика», я вижу, как люди, только что стоявшие на либеральных или леволиберальных позициях, внезапно превращаются в людоедов по какому-то параллельному вопросу.

 Есть хороший пример из реальной практики. Люди выступали против реновации в определенных районах, потому что им она казалась отчуждением их права на распоряжение частной собственностью (в общем-то, часто так и есть). По сути, это гражданская ответственность за городское пространство и признание себя политическими субъектами, что хорошо укладывается в новые этические параметры. А потом в эти районы пришла питерская «Ночлежка», которая захотела открыть свой штаб в Москве. И те же самые люди, которые вели акции против реновации, теперь выступили против того, чтобы вот эти — дальше цитата — «вонючие бомжи» ходили рядом с садами, школами и жилыми кварталами. Удивительная история, потому что если ты уже чувствителен к соблюдению прав, то по-хорошему должен понимать, что субъектами права по умолчанию являются все. Этот случай показывает, что невозможно быть выразителем «новой этики» на сто процентов: в каких-то моментах ты всегда будешь смещаться, потому что у тебя есть bias [«предубеждения» — прим. ред.], которые не дают возможности посмотреть на все абсолютно отрешенным и инклюзивным взглядом.

 Если говорить о каких-либо терминах «новой этики», то нет смысла, по-видимому, углубляться в частные понятия, которые работают в разных видах дискриминации. Достаточно сказать, что само слово «дискриминация» и, например, слово «угнетение» — понятия из «новой этики». «Толерантность», «инклюзия», «инклюзивное поведение», «инклюзивный язык» — это все тоже оттуда.

 Дальше начинаются различные нюансы. Если мы говорим, к примеру, о дискриминации, то она бывает «позитивная», «обратная», «косвенная» и так далее. Эти понятия можно идеологически не принимать и спорить, есть ли вообще штуки, которые ими описываются, но сами-то слова существуют. Если же мы говорим про инклюзию, то к ней тоже есть разные подходы: вы можете делать ставку на то, что нужно максимально видеть различия, а можете, наоборот, использовать blind подход [«слепой подход» — прим. ред.] и за счет этого строить принятие всех. Кроме того, есть вещи частного порядка, например какие-то типы поведения, которые связаны с борьбой за «новую этику», вроде «кэнселинга», «cancel culture» [«культура отмены» — прим. ред.].

 Наверное, базовым словарем «новой этики» оказывается словарь современной фем-оптики, причем далеко не всегда исследовательской, а чаще активистской. Допустим, есть понятие «культура силы», у которого нет академического расширения, однако оно настолько часто встречается, что действительно кажется концептуально важной штукой. Также в словаре «новой этики» появляются какие-то элементы современного левого и, скорее, американского дискурса, в большей или меньшей степени радикального. Само по себе это не хорошо и не плохо, но необходимо понимать, что подобное работает в конкретном контексте. Условно говоря, те слова, которые можно найти в манифестах Black Lives Matter, контекстуальны, то есть они произносятся в связи с определенными событиями. Их перенос, скажем, на российскую почву видится довольно проблемным, потому что наши реалии сложно перекодировать в эти понятия.

 Тем не менее составить общий словарь «новой этики» достаточно сложно, в том числе потому, что он будет постоянно обновляться ровно до того момента, пока мы не успокоимся и не скажем: «Окей, давайте уже перестанем называть это „новой этикой“, давайте, например, назовем это программами по наращиванию инклюзивного отношения и пойдем дальше». Как в свое время мы договорились, что у нас был проект мультикультурализма, и пошли дальше.

Почему содержание «новой этики» — предмет споров?


 — Ответ на этот вопрос очень простой. Негатив возникает как реакция на захват публичного поля и попытку объяснить всем и вся, что то, как некоторые жили раньше, как они пытаются жить сейчас и как они это объясняют, — все неправильно, все неверно: «Вы никогда не вглядывались в отношения власти; вы никогда не чекали свои привилегии; вы никогда не брали на себя труд подумать о том, что такое насилие и какое оно множественное; вы никогда не задумывались, что нужно защищать границы другого, избегать триггеров, быть внимательными к чувствительности остальных людей». Это не про поколения, а про носителей определенного подхода, определенного взгляда: сейчас, значит, придем мы, и все станет иначе.

 И такое неприятно переживать, потому что люди как-то жили и живут, у них есть представления о нормах, о том, что принято и не принято в публичном пространстве. Например, не принято рассказывать, что ты пережил опыт насилия; не принято говорить, что ты чувствуешь; не принято выставлять себя в слабой позиции; не принято делиться тем, что у тебя депрессия или БАР.

 Вот так это было устроено. Теперь приходят те, кто говорит: «Подождите, подождите секундочку, а как я не расскажу про депрессию, если у меня реально есть моменты, когда я не могу нормально работать? Мне нужен специальный график и человек, который все понимает, которому можно позвонить и сказать: „Слушай, у меня паническая атака“. И он скажет: „Окей, я тебя страхую, не парься“». Конечно же, нужно делать так, потому что этика рабочих отношений предполагает, что я никого не подвожу, а люди вокруг понимают, какие у меня есть особенности и почему я обсуждаю их с ними. Это не про слабость, а про выстраивание доверительных отношений.

 Однако первый тип людей считает, что все это странно звучит, потому как ты рассказываешь другим свои интимные проблемы. А второй тип, наоборот, считает, что должна существовать история про открытость, коммуникацию, горизонтальные связи, ведь это важно. Для первых риторика вторых выглядит очень мягкой, но в то же время завоевательной, так как мы полностью меняем логику позиционирования личности. Есть прежние образы стального супергероя и «человека-успеха», которые никогда не устают, и теперь они, например, начинают хуже продаваться у определенной аудитории, нежели образ хрупкого человека, умеющего беречь себя и других.

 В целом, если коротко, это история именно про захват  повестки и про то, что прежние нормы как будто уходят из окружающего мира: люди начинают и говорить о другом, и по-другому видеть добродетель. У некоторых создается ощущение, что они, воспитанные в логике подвига, — отживший материал, а тот самый подвиг никому не нужен, а нужно, наоборот, относиться к себе аккуратно. Правда, здесь нужно сделать большую скидку на то, что это рассуждения из серии, условно говоря, «проблемы московской девочки», потому что большинство, к сожалению, в своих нынешних условиях выживает. Конечно, это совершенно не меняет того факта, что есть ментальные состояния и отдельные способы заботиться о себе, но очень часто дискуссии о «новой этике» выглядят странно на фоне этого выживания. Потому что, вероятно, если тебе нечего есть — это первая проблема, которую ты решаешь, а уже потом идут проблемы «новой этики».

Как «новая этика» повлияла на межличностные отношения?


 — На глобальном уровне никак. Нельзя заметить масштабные изменения, которые бы как-то перестроили нашу жизнь.

 Единственное, может быть, изменение здесь — появление большего количества шелтеров и общественных организаций, которые могут помочь. Но это никак не связано с «новой этикой», это связано с тем, что мы просто смотрим на окружающую действительность и видим международный контекст. Мы понимаем, что некоторые вещи, которые происходят у нас, ужасающие и идут против здравого смысла, потому гражданское общество включается и хочет что-то изменить.

 В интимных и романтических отношениях все зависит от людей. Если есть те, кто верит в выраженное взаимное согласие, то они наверняка и до этих обсуждений проговаривали такие моменты «словами через рот». Если же есть те, кто верит в более «жесткие» отношения или находится в ситуации созависимости, то эти состояния могут сохраняться.

 Разумеется, когда ты очень долго варишься в этой теме, ты начинаешь обращать внимание на свои особенности поведения, на то, насколько ты резок с людьми и насколько контролируешь собственный темперамент или характер, но это индивидуальные вещи. Даже если ты замечешь их, то твое личное решение, каким образом реагировать и менять ли свое поведение. Я думаю, что в большинстве случаев ничего не происходит, потому что «новая этика» — это скорее интеллектуальное упражнение, нежели реальный драйвер изменений межличностных отношений.

 Кроме того, сейчас, в последние несколько месяцев, градус агрессии повысился, так как мы находимся в очень некомфортных условиях. На фоне изоляции, социальной депривации, потери работы и снижения устойчивости финансового положения люди вряд ли будут чувствительнее друг к другу.

 Было бы здорово сказать, что мы становимся гуманнее. Наверное, если посмотреть в чуть более длительной перспективе, это так и есть. Однако с точки зрения последних лет, меньше 10, когда про «новую этику» стали говорить теми или иными словами, — вряд ли. Может быть, в конкретных анклавах, городских сообществах и сообществах определенной идентичности что-то изменилось, но не на массовом уровне.

Как «новая этика» повлияла на онлайн-коммуникацию?


 — С одной стороны, возникло много флешмобов и общественных кампаний под хештегами, затрагивающими какие-то сложные тематики, например #MeToo и #BlackLivesMatter. Хештег #RIPJKRowling — это тоже близкая к теме история, хотя, конечно, не очень красивая.

 С другой стороны, появились разные онлайн-активисты, которые преимущественно работают в социальных сетях как блогеры и влогеры и чаще всего осознают свою ответственность за этот способ подачи материала, а не, к примеру, какие-нибудь «полевые» действия и выездные акции.

 Кроме того, естественно, улучшилось информирование об НКО, потому что почти у всех них есть социальные сети, даже у тех, что объявлены иностранными агентами.

 При этом в интернете повысился градус агрессии в дискуссиях. Может быть, потому, что людей, которые говорят об условной «новой этике», появляется все больше и больше, они лучше проникают за пределы пузырей фильтров и попадают в поле зрения пользователей, которые совершенно не привыкли об этом думать.

 Я уже не говорю о том, что даже внутри условно леволиберального сообщества есть люди с очень разными взглядами, поэтому там идет некая «внутривидовая борьба». Например, когда случилась история с Тесаком, произошло достаточно серьезное размежевание. Часть тех, кто говорит про «новую этику», сказали: «Слушайте, есть свидетельства, что он погиб в результате пыток. Это ужасно, и ни один человек, который находится в тюрьме, не должен подвергаться пыткам». Другие говорили, что «нет, конечно, все это грустно и жутко, потому что тюрьма — действительно страшное место, но, вообще-то, — нулевая толерантность к националистам». И между этими группами шли столкновения: первые обвиняли вторых в том, что они людоеды и только притворяются людьми с либеральными взглядами; вторые обвиняли первых в том, что они просто хотят подольше постоять в белом пальто и высказать какое-то одобряемое суждение, а на самом деле им все равно.

 К сожалению, по степени представленности агрессия гораздо виднее, нежели расширение диапазона влияния НКО, онлайн-активистов и общественных кампаний.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?


 — На мой взгляд, мы экстраполируем обсуждения в «фейсбучике» и твиттере на обсуждения во всей России. Если мы сейчас выйдем на улицу и спросим у людей, что такое «новая этика», думаю, на нас странно посмотрят. Не потому, что все вокруг необразованные, а мы такие просветленные, а потому, что это слово из интеллектуалистских дискуссий в онлайн-пространствах, где хочется обсуждать всякие конфликты, особенно с учетом того, что никак по-другому их обсудить нельзя. К примеру, у нас очень мало кейсов, которые связаны со справедливыми выводами из дел относительно домашнего насилия. Раз мы не можем надеяться на судебную и пенитенциарную систему, мы создаем некое гражданское мнение по этому поводу, гражданскую солидарность.

 Мне кажется, что обсуждение «новой этики» в чести у определенного количества интеллектуалов, которые относят себя к российскому либеральному лагерю. Почему?  Потому что этот лагерь далеко не однороден.

 Там много молодых, которые знакомы с современными трудами и активистов, и исследователей. Они пристально наблюдают за международными кейсами, потому что для них эти кейсы трансгрессивны (это оказывается про всех, а не только про представителей некого этноса или национального объединения). Таким образом, они видят себя в большей степени людьми мира, нежели исключительно россиянами, и чаще всего исходят из левых идеалов, когда речь идет о добре и справедливости. Но среди молодых, понятно, одновременно присутствуют и радикально правые.

 И в этом лагере есть старшее поколение либералов, то есть людей, которые в 80–90-е годы выступали за свободы, подталкивали распад Советского Союза и строили молодую постсоветскую Россию. Они, конечно, воспитаны в совершенно других реалиях и несут в себе комплекс ненависти по отношению к коммунизму, а значит, ко всему левому. Эти либералы не готовы к дискуссиям с новыми «леваками», потому что им кажется, что это возвращение чего-то такого, от чего они хотели избавиться: всяких партсобраний. Кроме всего прочего, они также по-эйджистски не готовы передавать дискурсивную власть следующему поколению.

 Это один ответ на вопрос. Второй ответ такой: по моему мнению, все эти дискуссии — выпуск пара. Мы находимся в ситуации, когда многие решения в стране, которые нам как гражданам не нравятся, принимаются вне зависимости от нас (либо мы так думаем, либо это действительно так). Тем не менее мы привыкли к тому, что у нас есть права и что мы имеем какое-то значение. И в этой ситуации, когда тебя ни о чем не спрашивают, у некоторых рождается желание подпитать чувство собственного достоинства с помощью репрезентации гражданской позиции и выражения мнения в онлайн-среде. Пока это по крайней мере безопаснее, чем, к примеру, выходить на одиночные пикеты. Так ты можешь остаться рукопожатным, зарекомендовать себя определенным образом и не промолчать, при этом не подставив себя.

 На самом деле, эти ожесточенные дискуссии о «новой  этике» вызывают у меня скорее негативную реакцию. Если посмотреть на них со стороны, а не позиции потенциального участника, то покажется, что эффективнее было бы направить энергию на решение других задач (например, на поддержку тех же НКО). Я понимаю, что это реакция людей, которые, допустим, предъявляют претензии онлайн-феминисткам: они, значит, не едут в республики Кавказа и не борются с женским обрезанием. По сути, здесь звучит обвинение в том, что человек, который занимается одним видом деятельности, не переключает свое внимание на что-то другое. Это не очень правильно, так как у каждого активиста и публичного спикера своя специализация. Но поскольку такая реакция есть, это значит, что очень часто подобные споры выглядят как выхлоп.

 История про то, что чем больше мы будем говорить об этом, тем более это будет заметно, кажется не вполне правдивой. Окей, в нашем «фейсбучике» или нашем твиттере все, разумеется, долетит до любого. Но там, где у людей нет этих соцсетей и где совершенно другие пузыри фильтров, они вообще не узнают об этом и по-прежнему будут брать информацию из радио, телевидения и, может быть, онлайн-газет. Так что в эти споры включается только маленькая московская «тусовочка» и интеллектуалы из других крупных городов, кстати говоря, по абсолютно колониальной привычке. Жизнь при этом не очень меняется.

Как нужно продвигать знание о новых этических нормах в России?


 — Здорово, что есть люди, которые занимаются просвещением и не боятся идти в телевизор, как Белла Рапопорт. Но мое мнение заключается в том, что нужно не просто пытаться захватывать медийные пространства, где раньше об этом не говорили, а создавать новые медиаплощадки. Например, как был создан Wonderzine, являющийся точкой средоточия очень многих тематик, которые связаны с ЛГБТИК+ и гендерной повесткой.

 Нужно открывать и поддерживать НКО, потому что именно представители гражданского общества могут сообща решать какие-то проблемы, на которые государство или закрывает глаза, или на решение которых у него сейчас просто нет ресурсов.

 Следует своим примером, своими руками и своими ресурсами (необязательно деньгами) увеличивать представленность и видимость этих тем в любых средах. К примеру, у меня есть знакомые, которые занимаются волонтерством с животными. Я уверяю, они вообще ничего не знают про «новую этику», но их действия настолько правильные и милосердные с точки зрения этой повестки, что гораздо лучше, чем периодическое написание постов в своем фейсбуке. Эти люди спасают сотни животных без каких-то сильных слов, а если они их находят, то это слова не про «новую этику», а про гуманизм, уважение и защиту другого.

 Мне бы хотелось, чтобы мы разговоры не о «новой этике» продвигали, а об очень разном и очень глубоком гуманизме. Пусть он в каких-то моментах радикализируется, и это будет борьба за чьи-то конкретно права. Я не против радикализированных сообществ до тех пор, пока это не превращается в насилие.

 В целом следует повышать общий градус гуманизма, прежде чем говорить о том, что мы хотим увеличить уровень знакомства большинства людей с «новой этикой». Я вижу, что в последние несколько месяцев на фоне пандемии все ожесточились (заметим, что я при этом нахожусь в Москве, то есть в довольно привилегированной позиции), поэтому, на мой взгляд, сейчас не до «новой этики», тут бы степень людоедства снизить. Так что я, на самом деле, за то, чтобы каждый взял на себя смелость подумать, что он или она может сделать, а затем реально это сделать.

Как изменится обсуждение «новой этики» в России?


 —  Я полагаю, что будут развиваться те типы дискуссий, которые связаны с более масштабно присутствующим активистским сообществом. Сейчас, чтобы проспекулировать, нужно посмотреть, какие из активистов (организаций и отдельно стоящих людей) максимально яркие в России.

 Например, у нас постепенно появляются инва-активисты. Их становится больше, но количественно и качественно они пока представлены меньше, чем, допустим, феминистки.

 Есть люди, которые занимаются защитой российских граждан от абсолютно репрессивной наркополитики. К примеру, работники и волонтеры «Фонда содействия защите здоровья и социальной справедливости имени Андрея Рылькова», но он объявлен иностранным агентом, поэтому есть вероятность невысокой — по сравнению с предпринимаемыми ими усилиями — эффективности борьбы за снятие эйблистской стигмы с наркопотребителей. Плюс ко всему понятно, что в России так долго взращивали животную ненависть к наркопотребителям, что ее одним фондом снять невозможно.

 У нас постепенно начинают работать организации, которые борются с эйджизмом, например модельное агентство Oldushka. Однако подобное тоже находится в зачаточном состоянии.

 Я бы сказала, что ближайшая точка приложения — закон о домашнем насилии, потому что это юридический кейс, вокруг которого могут собраться не только активисты, но и правозащитники. Здесь легко сделать точку сборки каких-то общих принципов.

 Все остальное пока в меньшей степени вызывает ажиотаж в обществе, в том числе, к примеру, закон о повышении пенсионного возраста: он не связан с конкретными персоналиями, его очень сложно сделать личной историей.

 Я думаю, что «новую этику» будет продвигать четвертая волна феминизма, поднимающая голову. Честно говоря, меня это немного смущает. Не принципы сами по себе, а то, что все многообразие рассуждений о другом мы сводим к очень конкретной истории. Как человек, сочувствующий «зеленым», я понимаю, что у них, с одной стороны, есть шанс выстрелить: была Грета Тунберг, были часы на Таймс-сквер, которые отсчитывают ужасное время, связанное с экологической катастрофой. Но очевидно, что, допустим, защита животных никогда не будет в таком же приоритете, как защита человека.

 Я осознаю, что ресурсы и гражданского общества, и государства конечны, поэтому мы «складываем» их в доминирующую корзину. Это неплохо для людей, которые с ней работают, и хорошо для тех, безусловно, чьи права защищаются. И я не могу быть недовольна, так как это и мои права тоже. Однако одновременно меня беспокоит то, что мы смещаем фокус внимания.

 В этом смысле мне очень нравится инициатива фонда «Нужна помощь», где можно распределить по рублю на самые разные инициативы. Это как раз про то, что ты берешь свою чашку кофе и «раскладываешь» ее на триста фондов. Если людей, которые так делают, будет много, то триста фондов получат свои конкретные платежи и пожертвования.

 Здорово, если «новая этика» будет развиваться в таком направлении, причем не в плане пожертвований, а в плане развертывания дискуссий. Как мне кажется, потенциально было бы гораздо продуктивнее, если бы мы действительно «раскладывали» свое внимание «по рублю» на огромный объем сфер.

Каковы ключевые правила и нормы коммуникации в «новой этике»?


 — Нормы «новой этики» — уважение к другому, представление о тех ограничениях, которые у меня есть в связи с моими привилегиями, и, как ни странно, способность проявлять нулевую толерантность к тем, кто со мной не согласен. Пока, по крайней мере, так. 

 Мне бы очень хотелось, чтобы последний пункт исчез, потому что я считаю, что нулевая толерантность — какая-то странная презумпция возможностей насилия. Во многом это связано с тем, что маятник качается, и в какой-то момент мы понимаем: без жесткого противопоставления другим ничего не получается.

 Но меня подобное смущает, потому что я не могу представить, как можно рассуждать о чем-то добром, полезном и справедливом, при этом имея внутри ком ненависти. Это не очень здорово и безопасно для самого человека, особенно активиста, так как следующий шаг — выгорание, когда этот ком буквально разрастается до объема всего тебя.


Комментарии
  1. Год #MeToo: Победа или поражение? // wonderzine.com URL:

    https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/238573-metoo-annualreport

  2. Конфликт Армении с Азербайджаном. Что важно знать // rbc.ru URL: https://www.rbc.ru/politics/14/10/2020/5f7067be9a794753f86fb7b5 

  3. «Нравственный провал»: как активисты не дали открыть прачечную для бездомных // svoboda.org URL: https://www.svoboda.org/a/29472862.html