Дарья Литвина

научный сотрудник факультета социологии (программа «Гендерные исследования»)  и преподаватель магистерской программы «Социальные исследования здоровья и медицины» ЕУСПб

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


 — Существуют большие дебаты по поводу того, что такое «новая этика», есть ли она вообще и есть ли смысл использовать это понятие. Я бы сказала, что сейчас под ним обычно понимается гласность относительно проблем, которые связаны со злоупотреблением властью, преимущественно в связке с обсуждением сексуальности, гендерных отношений, разных форм уязвимости и неравенства в институциональных взаимодействиях.

 В целом я действительно не уверена в том, что мы можем говорить про «новую этику» как про принципиально новую практику или новую идею. При этом я не приверженец логоцентричности и не борюсь за точность эпитета: если у нас есть какой-то консенсус насчет того, что понимать под этим термином, то мы можем им пользоваться. Я не думаю, что он сохранится продолжительное время и что мы можем использовать его как аналитический и академический инструмент, но тем не менее сейчас, когда ты говоришь «новая этика», примерно понятно, про что идет речь. 

 Возможно, со временем смысл этого выражения выкристаллизуется или же изменится формулировка, если эта тема еще будет актуальна для нас через пять, десять, пятнадцать лет. Пока что выражение «новая этика» прижилось, и нам, во всяком случае, не приходится путаться в словах и искать другие определения, чтобы сообщить собеседнику предмет разговора. Я не могу сказать, что привержена этому термину или, наоборот, отношусь к нему настороженно. На мой взгляд, это просто словосочетание, которое помогает нам устанавливать коммуникацию. Посмотрим, что от него останется со временем.

 Для меня «новая этика» — это новая гласность, новая солидарность и водораздел, который делит людей на тех, кто условно «за», и тех, кто условно «против». Вряд ли слово «новая» имеет здесь содержательное значение, потому что, как мы знаем, многие считают «новую этику» поворотом к консервативным идеям и практикам, от которых мы долго уходили. Почему, собственно, эта солидарность часто проходит по поколенческим критериям? Потому что для людей старшего поколения либерализация сексуальности была связана со свободой, и сейчас им кажется, что «новая этика» как будто бы запрещает ее. Как раз для них это откат назад, консервативная история, а для людей более молодого поколения, наоборот, это нечто радикальное, почти революционное. Поэтому возникает вопрос: для кого эта этика «новая», этика ли это вообще или что-то другое? Я думаю, что словосочетание «новая этика» — просто маркер определенных настроений и дискуссий, такой объединяющий хештег.

Каковы особенности «новой этики» и ее языка?


 — Тут стоит спросить, понимаем ли мы с вами одно и то же под «новой этикой». Мне кажется, что «новая этика» — требование вокализации проблем, которые испытывают на себе группы с определенными конфигурациями гендера, возраста, этничности и класса, то есть это интерсекциональная история про власть и различия (классический проблемный конструкт — «молодая женщина в подчинении и немолодой мужчина-начальник, которые вступили в сексуальные отношения»). А сексуальность — та сфера, в которой очень подвижны границы приватного и публичного, допустимого и недопустимого, «аморального» и «нравственного». Именно в этой плоскости дискуссии принимают особенно острые формы, поэтому «новая этика» часто становится синонимом обсуждения харассмента и ассоциируется с интересами молодых женщин из образованного среднего класса. Однако это не совсем справедливо: поднимаемые проблемы могут быть близки людям с «привилегированными позициями» и непонятны тем, кто рутинно проживает подобный опыт.

 «Новая этика» — это во многом про идентичность и субъектность: насколько мы, как нам кажется, можем устанавливать границы и нормы, насколько мы чувствуем себя агентными в их определении или, наоборот, подчиняемся внешним правилам и власти, которая за нас их устанавливает.

Почему содержание «новой этики» — предмет споров?


 — Как я уже говорила, я смотрю на «новую этику» как на новое основание для солидарности. Когда есть какие-то значимые векторы напряжения, люди разделяются: одни с этой стороны баррикад, а другие — с той. При этом те, кто находится по одну сторону, не всегда обладают схожими социально-демографическими характеристиками. Пол, класс, гендер и поколение здесь могут очень условно очерчивать границы солидарности. С одной стороны баррикад могут оказаться мужчины и женщины, люди разного возраста, работающие в разных сферах и относящиеся к разным классам, для которых «новая этика» становится лакмусовой бумажкой. Как ты относишься к «новой этике»? Что ты по этому поводу говоришь? Говоришь ли ты: «Кошмар, ужас, сейчас мы скатимся в какой-то консерватизм, давайте оставим все как раньше»? Или, наоборот, говоришь: «Хватит этого консерватизма, давайте меняться».

 Я бы сказала, что, наверное, чаще всего в основе споров вокруг «новой этики» действительно лежат гендерные и поколенческие различия/напряжения. Тем не менее, чем мне нравится идея солидарности: в ней нет детерминизма. Она не предполагает, что если ты, например, мужчина в возрасте 56 лет, то ты непременно будешь против «новой этики». Нет, возможно, ты всю жизнь пытался поменять правила, которые тебе совершенно не нравились, и ты в полной мере солидаризируешься с молодым поколением. Однако с одной стороны, скорее всего, будут люди более молодого возраста, не ниже среднего класса, у которых есть ресурсы и навыки артикулировать свои потребности и недовольства. А с другой — старшее поколение, которое необязательно действует вразрез с представлениями, формирующимися в рамках «новой этики», но слышит в них упрек и угрозу в свой адрес.

Возможно, не последнее место в выборе «стороны» занимают дебаты про «наш особый путь», про национальное государство, про страх быть похожими на Запад или, наоборот, не быть. Все это тоже имеет значение, в этой солидарности какую-то роль играет отношение к политике и разница в представлениях о том, что есть Россия и какой она должна быть.

Это комплексная, но очень важная история. Я надеюсь, что кто-нибудь более глубоко, чем мне пока доводилось, займется изучением этих вопросов.

Как «новая этика» повлияла на межличностные отношения?


 — Честно говоря, я не уверена, что «новая этика» как-то повлияла на партнерские отношения. Скажем так, если отношения носили переговорный характер и выстраивались эгалитарно, то они были таковыми и вне «новой этики».

 Может быть, мы будем видеть какие-то отдаленные эффекты, но пока статистика домашнего насилия в России, например, довольно печальная. Как мы знаем, у нас не был принят закон о домашнем насилии, и вопросы, которые касаются домогательств и изнасилований, остаются крайне острыми. Некоторые исследователи отмечают, что во время пандемии они обострились еще больше.

 Здесь существует целый комплекс проблем, и сложно сказать, повлияла на что-то «новая этика» или нет, а если повлияла, то на кого и как. В интервью и беседах мне приходилось слышать от мужчин: «Я вдруг подумал, что, вероятно, какие-то мои действия могли быть интерпретированы женщинами как харассмент». Мы знаем такие публичные случаи, и я знаю подобные приватные истории, когда мужчины вдруг понимали, что, оказывается, ничего смешного в том, чтобы приобнять кого-то за талию без разрешения, не было.

 Скорее всего, мы вряд ли можем пронаблюдать, что «А» ведет за собой «Б». Мы предполагаем, что дискурсы взаимосвязаны с практиками и что одно меняет другое, но, к примеру, говорить: «Давайте введем пропаганду „новой этики“, и у нас не будет насилия и неравенства», наверное, нельзя. При этом важно, чтобы эти темы поднимались, чтобы эти истории раскрывались. Если вне контекста мы говорим, что «теперь очень плохо делать так-то и так-то», то это, в общем, звучит достаточно декларативно, сухо и непонятно. Когда же мы видим подробные истории, в которых женщина рассказывает, что происходило, что именно ее задело, что она чувствовала и к чему это приводило, высказанные аргументы и требования, я думаю, становятся более понятными. Опять же, не как исследователь, но как гражданин я считаю, что такие истории должны звучать чаще, что мы должны рассказывать про теневые стороны отношений довольно громко и подробно.

  Как «новая этика» повлияла на корпоративные отношения?


 — У нас есть представление о том, что правильный субъект — субъект бодрый, веселый, говорящий и мыслящий позитивно. Он, соответственно, является образцом успешного, «здорового» человека и хорошего работника, и необходимо прикладывать специальные усилия, чтобы быть таким вот правильным субъектом. На самом деле, это довольно репрессивная история, требующая эмоционального труда и не связанная с эмансипацией и феминистскими движениями. Хотя можно сказать, что у нас в России это прочитывается немного по-другому.

 Мы действительно переходим к пониманию, что рабочее пространство — среда, в которой действуют реальные люди и в которой есть место эмоциям, влияющим на многие процессы. Я бы не сказала, что это связано именно с терапевтической культурой, которая призывает нас проговаривать проблемы, прорабатывать их и делать себя веселыми и счастливыми гражданами. Но эмоциональные режимы внутри организаций и институтов меняются, в том числе за счет того, что сами индивиды меняют их.

 Что касается разных сфер: в образовании, например, есть институциональные условия — строгие формальные иерархии и ограниченные возможности для маневра при прохождении образовательного трека. Распространенный сюжет сексуальных домогательств в вузах — это выездная практика, где преподаватель ставит студентке определенные «условия» и говорит, что в случае отказа  она «ничего не докажет» и «не сдаст зачет». В общем, «не пробьется и не прорвется».

 В сфере услуг отношения власти необязательно институализированы. Это не всегда «начальник — подчиненная», это может быть «массажист — клиентка», «психотерапевт — клиентка», то есть ситуации, в которых есть гендерное неравенство: мужчина и женщина, которая боится отказать, закричать, сопротивляться, потому что она опасается ответной реакции, например применения физической силы или публичных обвинений в свой адрес.

 В организациях бывает по-разному. Где-то есть строгая корпоративная этика, особенно если фирма является филиалом иностранной компании. Там могут действовать внутренние правила, строго запрещающие романтические и сексуальные отношения между сотрудниками, и это абсолютное табу (в университетах такое тоже может регулироваться этическими положениями). А есть компании, в которых систематически происходят подобные ситуации, и это «добрая традиция». Истории про руководителя отдела, который, к примеру, имел интимные отношения со всеми сотрудницами, случаются. Но точно так же случаются истории, в которых руководитель отдела ни за что и никогда не будет закрывать за собой дверь кабинета, если он разговаривает с кем-то из своих работников, потому что это правило внутреннего этикета. В целом же отношения власти, из которых ты не можешь уйти, сложнее, чем случайные ситуации, где ты можешь иметь выбор.

 В медицине мы, например, видим, что в последние годы возникает новый тип пациентки — это неолиберальный субъект, который требует к себе внимания, умеет артикулировать свои запросы на заботу и определенный уровень сервиса. Медицинская система вынуждена под это подстраиваться, но не всегда такое удается. Мы с коллегами как раз недавно писали статью про то, как эмоциональный режим изменяется от советского хамства к «сервисной улыбке». Однако улыбке вынужденной, потому что ты должен считаться с пациентками, когда они приходят со своим сценарием родов и запросом, и ты не можешь им отказать. При этом тот же флешмоб «#насилие_в_родах» показывает, что многие женщины все равно чувствуют себя объектами насилия со стороны медиков. Ситуация меняется, но урывками, и нельзя сказать, что отношения власти между пациентками и врачами в одночасье переопределились. Это тоже вопрос этики и ее нелинейных изменений.

 Если говорить про медицинских сотрудников, то есть, к примеру, медицинские сестры, которые испытывают на себе эффекты власти, в том числе они часто подвергаются сексуальным домогательствам. Сейчас мы с «Ассоциацией медицинских сестер России» как раз в процессе составления дизайна исследования, посвященного харассменту в сфере медицины. К этому мы шли, наверное, последний год и много говорили не только с медсестрами, но и с врачами, которые вспоминали свое время обучения в ординатуре. Женщинам в некоторых областях медицины бывает проблематично пробиться наверх, потому что есть те самые особые «условия».

 В целом в этой сфере присутствуют разные незащищенные группы. Есть истории про грубый и откровенный харассмент, поставленный либо как условие прохождения дальше или выше, либо просто как условие существования внутри организации или профессии. Есть гендерное неравенство, и в основном женские карьеры складываются довольно сложно.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?


 — Отчасти мы можем искать ответ в том, что мы пытаемся смотреть на Запад и делать как на Западе; мы пытаемся говорить о возникновении нового поколения и усилении феминистских трендов.

 Мне кажется, что нам еще только предстоит понять, что происходит. Я бы сказала, что эмоционально насыщенное напряжение исходит от молодежи, от женщин в первую очередь. И это не какой-то эксклюзивный феномен, изолированный от других социальных процессов. Он укладывается в общие тренды, которые мы можем наблюдать в последнее время: артикуляция проблем, рост гласности и самосознания, которые ведут к изменениям внутри институтов.

 Сказать конкретно, почему это началось, сложно. Я думаю, что все началось даже не в этом году, а чуть-чуть раньше. #MeToo, «#яНеБоюсьСказать», «#насилие_в_родах» и какие-то другие отдельные попытки женских мобилизаций, к примеру «Марш матерей», который проходил в связи с делом «Нового величия», — явления последних нескольких лет. Все это в итоге складывается в то, что мы учимся проговаривать сложности и формулировать требования.

 Когда индивидуальный опыт (домогательств, сексуального преследования или некомфортного ощущения себя на своем рабочем месте), связанный с властью, гендером и границами приватного и публичного, оттесняется в личное, тебе кажется, что ты одна. Ты надела короткую юбку, ты не так себя вела, ты не умела сказать «нет» — в общем, именно тебе как-то не повезло. Но когда этот опыт начинают артикулировать другие, незнакомые тебе люди, ты понимаешь, что это систематическая, структурно обусловленная практика. И вот здесь возникает основание для всеобщей мобилизации.

 Мы слышим про харассмент и про домашнее насилие; мы видим, как женщины выходят и заявляют о себе (сейчас мы, например, наблюдаем за протестами в Белоруссии, у которых женское лицо); мы начинаем примерять их опыт на себя и находить сходства.

 Поэтому эта мобилизация — ассамбляж, она начинается в разных точках и расползается дальше. Вероятно, поколение меняется, становится другим и начинает заявлять о себе в такой форме, в которой еще несколько лет назад, казалось бы, невозможно было о себе заявлять. Однако мы видим здесь не только молодых и не только женщин. Это сложная и многокомпонентная история, но нельзя сказать, что кто-то «выстрелил в эрцгерцога», и все началось.

Как нужно продвигать знание о новых этических нормах в России?


 — Это хороший вопрос, поскольку у нас даже инфраструктура помощи в случае насилия, в общем-то, практически отсутствует. Может быть, это действительно та ситуация, в которой у людей нет хлеба, а мы им предлагаем есть печенье.

 В этом году я, например, входила в состав рабочей группы в Европейском университете, с которой мы дорабатывали наши внутренние документы и создавали новые, касающиеся этических правил (там был фокус на харассменте, буллинге, сталкинге). Оказалось, что на практике довольно проблематично даже внутри академической среды одного из самых продвинутых университетских сообществ составить эти формулировки, попытаться состыковать границы с существующими положениями и законодательством: а можем ли мы требовать это? а если требуем, как мы должны всех проинформировать? как мы можем отличить хорошее от плохого, если сами люди не всегда могут это сделать? к чему нас это приведет: возвращению в какое-то советское прошлое, где на партсобраниях мы будем разбирать чужие любовные истории, или светлому будущему, в котором мы станем пожимать друг другу руки и просто решать сложные вопросы?

 Все не так просто, потому что ты пытаешься определить, возможен ли компромисс, а также составить план действий с учетом реальной ситуации. К примеру, можно пойти и сказать: «Дорогие медицинские сестры, не допускайте чужих рук на своих талиях!» А они ответят: «Хорошо, у нас зарплата, дети, одна больница в поселке, что вы нам предлагаете? Выходить на феминистскую революцию?» Можем ли мы предложить такой шаг или мы должны менять структурные условия, в которых у нас будут фиксированные правила, законы, профсоюзы — что-то, на что мы можем опереться?

 Здесь нужно подумать про то, какую защиту и помощь мы можем предложить. Хорошо, мы определили границы, за которыми есть «абсолютное зло» и «условное зло», но что мы с ними должны делать? Например, есть отношения между студентом магистратуры, которому, допустим, 25 лет, и преподавателем с соседнего курса того же факультета, которому 35 лет, — это харассмент или нет? А если этот роман закончился печально, кто-то кого-то бросил и теперь считает, что это с самого начала было насилием?

 Вот эти вопросы сталкиваются с нашими собственными этическими и политическими принципами, законодательством, внутренними положениями компаний, университетов, больниц. Если какое-то действие не прописано как запрещенное, значит, оно разрешено. Мы должны прописать, что оно запрещено, но чтобы сделать подобное, нужно определить, насколько это согласуется с интересами тех людей, которых мы хотим защитить.

 В итоге в университете мы пришли к тому, что нужно создавать специальную инфраструктуру, которая будет с этим разбираться. Притом что у нас, я бы сказала, не так остро стоит этот вопрос, как, например, в других вузах.

 Я была бы, наверное, рада внести предложения по поводу вот таких вот policies [«политик» — прим. ред.]. Но пока что, на мой взгляд, надо проговаривать разные ситуации, проводить мероприятия, показывать их в медиаформате, арт-формате, в формате интервью, хороших журналистских расследований, выступлений известных профессоров, которые говорят про гендерное неравенство. Это дорога, по которой нужно идти.

 Кроме того, необходимо смотреть локально, что мы можем сделать. Если проблема действительно систематическая, то стараться ставить какую-то дамбу, чтобы ее остановить. Конечно, я бы выступала за то, чтобы возникали кризисные центры и консультации. Должна меняться культура, и вслед за этой культурой будут меняться институты, как сообщающиеся сосуды.

 «Таблетки», которую можно дать нам всем, я сейчас не вижу. Точно так же я не вижу смысла ни в репрессиях, ни в жестких правилах. Где-то, наверное, такое возможно, но эта «черная зона», про которую мы однозначно понимаем, что так «нельзя», не очень большая. Другое дело — «серая зона», когда вроде бы что-то было сказано, а вроде — нет; вроде бы можно так интерпретировать это действие, а вроде — по-другому. Как это поймать? Как это запретить? Я не знаю, можно дойти до смешного и пытаться вводить запреты на слишком пристальный взгляд, например, или на то, чтобы селиться в соседних номерах в гостинице во время командировки. Но подобное не сработает, пока не будет культуры, в которой ты чувствуешь, что ситуации разные: их миллион, прописать все невозможно. Это внутреннее чувство того, что запрещено и где находится пограничная зона, по поводу которой нужно проконсультироваться с кем-то, кто может выслушать, объяснить и помочь.

Как изменится обсуждение «новой этики» в России?


 — Я не могу сказать, что есть какая-то конкретная группа, которая формирует повестку. Если про «новую этику» станут рассуждать радикальные феминистки, то они пойдут одним путем; если либеральные, то они пойдут другим.

 Это могут быть вообще не феминистки. История про солидарность интересна тем, что ты можешь вообще не любить слово «феминизм» и считать, что «я кто угодно, но только не феминистка», однако говорить: «Для меня это очень важный момент, я сталкиваюсь с ним в транспорте, на работе, на учебе. Я этого больше не хочу и готова выступать против». 

 Женщины, далекие феминизма и довольно консервативные в своих выборах, могут разделять ценности сторонников «новой этики». Они сталкиваются с ситуациями несправедливости, харассмента, унижения, и это та онтология, то существование, которые знакомы многим, вне зависимости от взглядов.

 Наверное, настроения будут очень разными: от требований радикально, максимально жестко действовать в отношении «нарушителей этики», придавать ситуации огласке и подвергать остракизму виновников до попыток наладить с ними диалог. Опять же, мы не знаем, в какую сторону все может поменяться законодательно, какие инициативы обретут поддержку.

 Я надеюсь, что мы будем как-то говорить об этом и артикулировать разные повестки: кого-то больше интересует сфера образования, кого-то — трудовые отношения, а кто-то считает, что мы еще с домашним насилием не разобрались, и рано говорить про более «безобидные» вещи, если у нас убивают и насилуют людей, оставаясь безнаказанными.

 Я не думаю, что мы консолидируемся, потому что «новая этика» — зонтичный термин, который в себя включает и то, и другое, и пятое-десятое. Мы будем разговаривать друг с другом — скорее всего, это у нас на повестке.

 Каковы ключевые правила и нормы коммуникации в «новой этике»?


 — С одной стороны, это признание субъектности, идентичности и значимости своего голоса, который может и должен определять границы.

 С другой стороны, это опасения оказаться недостаточно чувствительным. Это страх оказаться виноватым, хотя ты таким не являешься; страх потерять внутреннюю свободу действий, свободу на романтические заигрывания или просто либеральное общение; страх, что нужно будет постоянно оглядываться и одумываться. Это дискуссия про границы, переговоры и внутренний камертон, который, как ты полагаешь, позволяет действовать адекватно и понимать реакцию другого. Но теперь кажется, что тебе говорят: «Нет, твой камертон сломался, тебе нужно переосмыслить всю рутину, относиться к ней рефлексивно, опасаться и быть потенциально виноватым».

 Я думаю, что те, кто критически относятся к «новой этике», боятся обвинений, потому что они будут угрожать их представлениям о себе и своей идентичности. Эти люди не хотят быть виноватыми просто из-за того, что они пригласили коллегу на кофе и, вероятно, не имели чего-то в виду. Они беспокоятся о том, что будут выставлены преступниками, нарушителями спокойствия и этики — в общем, теми, с кем они не хотели бы ассоциироваться. При этом они слышат требования выражать уважение и заботу.

 А как это делать? Это сложная история про поведенческие и коммуникативные нормы. Когда мы вступаем с кем-то в коммуникацию, у нас есть интерсубъективные смыслы. Например, я разговариваю с вами и вообще не знаю, что вы думаете по поводу «новой этики», но я предполагаю, что вы мыслите примерно вот так, потому что есть какие-то флажки и маячки, указывающие на это. И для людей важно разговаривать с другими, предполагая, что когда они сказали «А», другой человек услышал именно «А». Но сейчас кто-то слышит, что «нет, вы знаете, у нас поменялась система смыслов: если вы сказали „А“, то вас могут услышать совсем по-другому, и ваша репутация, и ваше доброе имя теперь будут запятнаны». Кто-то, наоборот, слышит в «новой этике» свободу, возможность быть собой, действовать, не оглядываясь на свой гендер, возраст, позицию, и получать дивиденды за то, насколько ты профессионален, успешен, компетентен для того, чтобы решать те или иные задачи.

Людям с одной и с другой стороны нужно объяснять и проговаривать, кто чего хочет, потому что здесь происходит сбой коммуникации. Как будто бы для одних обсуждений гендерной проблематики слишком много, а для других — слишком мало, и пока что эти два лагеря друг друга не слышат. Одни говорят: «Смотрите, как много гендерных проблем!» Другие говорят: «Действительно, гендерные проблемы. Вот вы их нам, собственно, и создаете своим проговариванием».

 Я бы начала с попытки слышать друг друга, потому что если мы думаем, что с другой стороны есть только злые и властные белые мужчины, которые пользуются своей властью, когда бы только им того ни захотелось, то мы приходим к войне и противостоянию. Если же мы будем думать, к примеру, о том, что есть поколенческие особенности, что возможность флиртовать, заигрывать и влюбляться на работе у кого-то связана с представлениями о свободе, то, наверное, мы станем по-другому смотреть на этих людей. Может быть, и они посмотрят на нас по-другому, если услышат про наш опыт и про то, что мы оскорбляемся не от приглашения на кофе (мы, в общем-то, чувствуем себя субъектами, которые могут отказать), а от ситуаций, когда ты заходишь в кабинет профессора и слышишь, как за спиной поворачивается ключ в двери.

 Здесь может возникнуть большой потенциал для солидарности, и с мыслью о солидарности и диалоге, мне кажется, должны происходить разборы конфликтных ситуаций внутри компаний или университетов. Опять же, я столкнулась с ситуацией, когда есть одна позиция, которая требует сделать публичными подробности этического конфликта, а есть другая, которая говорит: «Ребята, если мы начнем все это рассказывать, мы превратимся в партийные собрания, на которых мы будем рассматривать, кто кого бросил и кто изменил жене. В конце концов, это не приведет ни к чему хорошему. Университет не должен вмешиваться так сильно в личные жизни сотрудников, потому что сейчас, например, будет какой-нибудь новый виток, к рулю придет кто-то консервативный и скажет, что теперь у нас запрещены гражданские браки и гомосексуальные отношения». В этом тоже есть логика, и эти две позиции не во всем друг другу противоречат. Они просто очень тонкие, их нужно приспосабливать, потому что кажется, что и та, и другая сторона боится одного и того же — консерватизма, только вот консерватизм у них разный. Я думаю, только диалогом мы будем все это побеждать и двигать.

 Поэтому первое требование — это требование диалога, требование быть услышанными, требование, чтобы тебя воспринимали как субъекта, а твой голос был полноценным участником разговора.


Комментарии
  1. Temkina A., Litvina D., Novkunskaya A. Emotional Regimes in Russian Maternity Hospitals: Juggling between Khamstvo and Smiling // Emotions and Society. 2021 (WoS)

  2. В Москве прошел «Марш матерей» в поддержку обвиняемых по делу «Нового величия» // zona.media URL: https://zona.media/news/2018/08/15/marsh