Дарья Литвина

научный сотрудник факультета социологии (программа «Гендерные исследования»)  и преподаватель магистерской программы «Социальные исследования здоровья и медицины» ЕУСПб

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


  — Существуют большие дебаты о том, что такое «новая этика», есть ли она вообще и есть ли смысл использовать это понятие. Я бы сказала, что сейчас под ним обычно понимается гласность относительно проблем, которые связаны со злоупотреблением властью, сексуальностью, гендерными отношениями, разными формами уязвимости и неравенства в институциональных взаимодействиях.

 В целом я действительно не уверена в том, что «новая этика» — принципиально новая практика или идея. При этом я не привержена логоцентричности и не борюсь за точность эпитета: если у нас есть консенсус насчет того, что понимать под этим термином, им можно оперировать. Не думаю, что он сохранится продолжительное время или что мы должны использовать его как аналитический и академический инструмент. Тем не менее сейчас, когда кто-то произносит «новая этика», примерно понятно, о чем идет речь.

 Возможно, со временем смысл этого выражения выкристаллизуется или же изменится формулировка, если эта тема еще будет актуальна для нас через пять, десять, пятнадцать лет. Пока выражение «новая этика» прижилось, и нам, во всяком случае, не приходится путаться в словах и искать другие определения, чтобы сообщить собеседнику предмет разговора. Я не могу сказать, что предпочитаю этот термин или, наоборот, отношусь к нему настороженно. На мой взгляд, это просто словосочетание, которое помогает устанавливать коммуникацию. Посмотрим, что от него останется со временем.

 Для меня «новая этика» — новая гласность и солидарность; водораздел, который делит людей на тех, кто условно за, и тех, кто условно против. Вряд ли слово «новая» имеет содержательное значение, потому что, как мы знаем, многие считают «новую этику» поворотом к консервативным идеям и практикам, от которых мы долго уходили. Почему, собственно, граница этой солидарности часто зависит от поколенческих критериев? Потому что для людей старшего поколения либерализация сексуальности была связана со свободой, и сейчас им кажется, что «новая этика» будто бы запрещает ее. Они представляют откат, консервативную историю, а люди более молодого поколения, наоборот, видят нечто радикальное, почти революционное. Именно поэтому возникает вопрос: для кого эта этика «новая», этика ли это вообще или что-то другое? Я думаю, что словосочетание «новая этика» просто маркер определенных настроений и дискуссий, такой объединяющий хештег.

Каковы особенности «новой этики»
и ее языка?


  — Стоит спросить, понимаем ли мы с вами одно и то же под «новой этикой». Мне кажется, что «новая этика» — требование вокализации проблем, которые знакомы группам с определенными конфигурациями гендера, возраста, этничности и класса, то есть это интерсекциональная история о власти и различиях (классический проблемный конструкт — «молодая женщина в подчинении и немолодой мужчина-начальник, которые вступили в сексуальные отношения»). А сексуальность — та сфера, в которой очень подвижны границы приватного и публичного, допустимого и недопустимого, «аморального» и «нравственного». Именно в этой плоскости дискуссии принимают особенно острые формы, поэтому «новая этика» часто становится синонимом обсуждения харассмента и ассоциируется с интересами молодых женщин из образованного среднего класса. Однако это не совсем справедливо: поднимаемые проблемы могут быть близки людям в «привилегированной позиции» и непонятны тем, кто рутинно проживает подобный опыт.

 «Новая этика» — это во многом про идентичность и субъектность: насколько мы, как нам кажется, можем устанавливать границы и нормы, насколько чувствуем себя агентными в их определении или, наоборот, насколько подчиняемся внешним правилам и власти, которая за нас их устанавливает.

Почему содержание
«новой этики» 
 предмет споров?


  — Как я уже говорила, я смотрю на «новую этику» как на новое основание для солидарности. Когда есть какие-то значимые векторы напряжения, люди разделяются: одни с этой стороны баррикад, а другие — с той. При этом те, кто находится по одну сторону, не всегда обладают схожими социально-демографическими характеристиками. Пол, класс, гендер и поколение очень условно очерчивают границы солидарности. Таким образом, с одной стороны баррикад могут оказаться мужчины и женщины разного возраста, работающие в разных сферах и принадлежащие к разным классам, для которых «новая этика» становится лакмусовой бумажкой. Как ты относишься к «новой этике»? Что ты по этому поводу думаешь? Говоришь ли ты: «Кошмар, ужас, сейчас мы скатимся в какой-то консерватизм, давайте оставим все как раньше»? Или, наоборот, заявляешь: «Хватит этого консерватизма, давайте меняться».

 Я бы сказала, что, наверное, чаще всего в основе споров вокруг «новой этики» действительно лежат гендерные и поколенческие различия/напряжения. Тем не менее, чем мне нравится идея солидарности: в ней нет детерминизма. Она не предполагает, что если ты, например, мужчина в возрасте 56 лет, то непременно будешь против «новой этики». Нет, может быть, ты всю жизнь пытался изменить правила, которые тебе совершенно не нравились, и поэтому в полной мере солидаризируешься с молодым поколением. Однако с одной стороны, скорее всего, будут люди более молодого возраста, не ниже среднего класса, у которых есть ресурсы и навыки артикулировать потребности и недовольства. А с другой — старшее поколение, которое необязательно действует вразрез с идеями, формирующимися в рамках «новой этики», но слышит в них упрек и угрозу в свой адрес.

 Возможно, не последнее место в выборе той самой стороны занимают дебаты о нашем «особом пути», о национальном государстве, о страхе быть похожими на Запад или, наоборот, не быть. Все это тоже имеет значение, в солидарности какую-то роль играет отношение к политике и разница в представлениях о том, что есть Россия и какой она должна быть.

 Это комплексная, но очень важная история. Я надеюсь, что кто-нибудь более глубоко, чем мне пока доводилось, займется изучением этих вопросов.

Как «новая этика» повлияла
на личные отношения?


  — Честно говоря, не уверена, что «новая этика» как-то повлияла на партнерские отношения. Если они носили переговорный характер и выстраивались эгалитарно, то были такими и до «новой этики».

 Может быть, мы будем видеть отдаленные эффекты, но пока статистика домашнего насилия в России, например, довольно печальная. У нас не принят закон о домашнем насилии, и вопросы, которые касаются домогательств и изнасилований, остаются крайне острыми. Некоторые исследователи отмечают, что во время пандемии они еще больше обострились.

 Здесь есть целый комплекс проблем, и сложно сказать, повлияла на что-то «новая этика» или нет, а если повлияла, то на кого и как. В интервью и беседах мне приходилось слышать от мужчин: «Я вдруг подумал, что, вероятно, какие-то мои действия могли быть интерпретированы женщинами как харассмент». Мы знаем такие публичные случаи, и я знаю подобные приватные истории, когда мужчины вдруг понимали, что, оказывается, не было ничего смешного в том, чтобы приобнять кого-то за талию без разрешения.

 Скорее всего, вряд ли можно проследить, что А ведет за собой Б. Мы предполагаем, что дискурсы взаимосвязаны с практиками и что одно меняет другое, но, к примеру, заявлять: «Давайте введем пропаганду „новой этики“ — не будет ни насилия, ни неравенства», наверное, нельзя. Но важно, чтобы эти темы поднимались, чтобы эти истории раскрывались. Если вне контекста мы говорим, что теперь очень плохо делать так-то и так-то, это звучит достаточно декларативно, сухо и непонятно. Когда же мы видим подробные кейсы, в которых женщина рассказывает, что происходило, что именно ее задело, что она чувствовала и к чему это привело, высказанные аргументы и требования, я думаю, становятся более ясными. Опять же, я считаю не как исследователь, а гражданин, что такие истории должны звучать чаще. Мы обязаны рассказывать про теневые стороны отношений довольно громко и подробно.

  Как «новая этика» повлияла
на корпоративные отношения?


  — У нас есть представление, что правильный субъект — это некто бодрый, веселый, говорящий и мыслящий позитивно. Он, соответственно, выступает образцом успешного, «здорового» человека и хорошего работника, и необходимо прилагать специальные усилия, чтобы быть таким. На самом деле, это довольно репрессивная история, требующая эмоционального труда и не относящаяся к эмансипации и феминистскому движению. Хотя можно сказать, что в России это прочитывается немного по-другому.

 Мы действительно переходим к пониманию, что рабочее пространство — среда, в которой действуют реальные люди и в которой есть место эмоциям, влияющим на многие процессы. Я бы не сказала, что это связано именно с терапевтической культурой, которая призывает проговаривать проблемы, прорабатывать их и делать себя веселыми и счастливыми гражданами. Но эмоциональные режимы внутри организаций и институтов меняются, в том числе за счет того, что сами индивидуумы меняют их.

 Что касается разных сфер: в образовании, например, есть институциональные условия — строгие формальные иерархии и ограниченные возможности для маневра при прохождении образовательного трека. Распространенный сюжет сексуальных домогательств в вузах — это выездная практика, во время которой преподаватель ставит студентке определенные «условия» и говорит, что в случае отказа она «ничего не докажет» и «не сдаст зачет». В общем, «не пробьется и не прорвется».

 В сфере услуг отношения власти необязательно институализированы. Это не всегда «начальник и подчиненная», это может быть «массажист и клиентка», «психотерапевт и клиентка», то есть ситуации, в которых присутствует гендерное неравенство: мужчина и женщина, которая боится отказать, закричать, дать отпор, потому что опасается ответной реакции (применения физической силы, например, или публичных обвинений в свой адрес).

 В организациях бывает по-разному. Где-то есть строгая корпоративная этика, особенно если фирма является филиалом иностранной компании. Там могут действовать внутренние правила, запрещающие романтические и сексуальные отношения между работниками, и это абсолютное табу (в некоторых университетах подобное тоже регулируется этическими положениями). А есть компании, где такое происходит систематически, и это «добрая традиция». Истории о руководителе отдела, который, к примеру, имел интимную связь со всеми сотрудницами, встречаются. Но точно так же встречаются истории о руководителе отдела, который ни за что и никогда не будет закрывать за собой дверь кабинета, если он разговаривает с кем-то из подчиненных, потому что это правило внутреннего этикета. В целом же властные отношения, из которых ты не способен уйти, сложнее, чем случайные ситуации, так как в них ты можешь иметь выбор.

 В медицине мы, например, видим, что в последние годы возникает новый тип пациентки — это неолиберальный субъект, который требует внимания, умеет артикулировать свои запросы на заботу и определенный уровень сервиса. Медицинская система вынуждена под это подстраиваться, но не всегда удается. Мы с коллегами недавно писали статью о том, как эмоциональный режим трансформируется, переходя от советского хамства к «сервисной улыбке». Однако улыбке вынужденной, потому что ты должен считаться с пациентками, когда они приходят с собственным сценарием родов и запросом, и ты не можешь им отказать.

 При этом тот же флешмоб #насилие_в_родах показывает, что многие женщины все равно чувствуют себя объектами агрессии со стороны медиков. Ситуация меняется, но урывками, и нельзя сказать, что отношения власти между пациентками и врачами в одночасье переопределились. Это тоже вопрос этики и ее нелинейных изменений.

 Если говорить о медицинских сотрудниках, то есть, к примеру, медсестры, которые испытывают на себе эффекты власти, в том числе часто подвергаются сексуальным домогательствам. Сейчас мы с Ассоциацией медицинских сестер России как раз в процессе составления дизайна исследования, посвященного харассменту в сфере медицины. К этому мы шли весь последний год и много беседовали не только с медсестрами, но и с врачами, которые вспоминали время обучения в ординатуре. Женщинам в некоторых областях медицины бывает проблематично пробиться наверх, потому что действуют те самые особые «условия».

 В этой сфере присутствуют разные незащищенные группы. Есть истории о грубом, откровенном харассменте, который представлен либо как условие прохождения дальше или выше, либо просто как условие существования внутри организации или профессии. Есть гендерное неравенство, и в основном женские карьеры складываются довольно сложно.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?


— Отчасти можно искать ответ в том, что мы пытаемся смотреть на Запад и делать как на Западе; пытаемся говорить о возникновении нового поколения и об усилении феминистских трендов.

 Мне кажется, нам еще только предстоит понять, что происходит. Я бы сказала, что эмоционально насыщенное напряжение исходит от молодежи, от женщин в первую очередь. И это не какой-то эксклюзивный феномен, изолированный от других социальных процессов. Он укладывается в общие тренды, которые мы наблюдаем в последнее время: артикуляция проблем, рост гласности и самосознания, которые ведут к изменениям внутри институтов.

 Ответить точно, почему это появилось, сложно. Я думаю, все началось даже не в 2020 году, а чуть-чуть раньше: #MeToo, #яНеБоюсьСказать, #насилие_в_родах и другие попытки женских мобилизаций, к примеру «Марш матерей», который проходил в связи с делом «Нового величия», — явления последних нескольких лет. В итоге эти события приводят к тому, что мы учимся проговаривать сложности и формулировать требования.

 Когда индивидуальный опыт — домогательств, сексуального преследования или некомфортного ощущения на рабочем месте, — связанный с властью, гендером и границами приватного и публичного, оттесняется в личное, кажется, что ты одна. Ты надела короткую юбку, ты не так себя повела, ты не смогла сказать «нет», — в общем, конкретно тебе как-то не повезло. Но когда этот опыт начинают артикулировать другие, незнакомые люди, понимаешь, что это систематическая, структурно обусловленная практика. И вот тут возникает основание для всеобщей мобилизации.

 Мы слышим о харассменте и домашнем насилии; видим, как женщины выходят и заявляют о себе (сейчас, например, наблюдаем за протестами в Беларуси, у которых женское лицо); примеряем их опыт и находим сходства. Эта мобилизация — ассамбляж, она проявляется в разных точках и расползается дальше. 

 Вероятно, поколение меняется, становится другим, заявляет о себе в такой форме, в которой еще несколько лет назад, казалось бы, невозможно было заявлять. Однако мы видим не только молодых (и не только женщин). Это сложная и многокомпонентная история, но нельзя сказать, что кто-то «выстрелил в эрцгерцога» и все началось.

Как продвигать знание о новых
этических нормах в России?


  — Это хороший вопрос, поскольку у нас практически отсутствует даже инфраструктура помощи в случае насилия. Может быть, это действительно та ситуация, в которой у людей нет хлеба, а мы им предлагаем есть печенье.

 В этом году я, например, входила в состав рабочей группы Европейского университета, с которой мы дорабатывали наши внутренние документы и создавали новые, касающиеся этических правил (с фокусом на харассменте, буллинге, сталкинге). Оказалось, на практике довольно проблематично даже внутри академической среды одного из самых продвинутых университетских сообществ составить эти формулировки, попытаться состыковать границы с существующими положениями и законодательством. Можем ли мы требовать это? А если требуем, как должны всех проинформировать? Как мы отличим хорошее от плохого, если сами люди не всегда могут это сделать? К чему это приведет: возвращению в какое-то советское прошлое с партсобраниями, где мы будем разбирать чужие любовные истории, или светлому будущему, в котором станем пожимать друг другу руки и просто решать сложные вопросы?

 Все не так просто, потому что ты пытаешься определить, возможен ли компромисс, а также составить план действий с учетом реальной ситуации. К примеру, можно пойти и сказать: «Дорогие медицинские сестры, не допускайте чужих рук на своих талиях!» А они ответят: «Хорошо, у нас зарплата, дети, одна больница в поселке, что вы нам предлагаете? Выходить на феминистскую революцию?» Стоит ли рекомендовать такой шаг или нужно менять структурные условия, в которых будут фиксированные правила, законы, профсоюзы — что-то, на что мы можем опереться?

 Здесь надо подумать, какую защиту и помощь мы способны предложить. Хорошо, мы определили границы, за которыми находится «абсолютное зло» и «условное зло», но что мы должны делать с ними? Например, есть отношения между студентом магистратуры, которому 25 лет, и преподавателем с соседнего курса того же факультета, которому 35 лет, — это харассмент или нет? А если роман закончился печально, кто-то кого-то бросил и теперь считает, что это с самого начала было насилием?

 Эти вопросы сталкиваются с нашими этическими и политическими принципами, законодательством, внутренними положениями компаний, университетов, больниц. Если какое-то действие не прописано как запрещенное, значит, оно разрешено. Мы должны прописать, что оно запрещено, но чтобы сделать подобное, следует определить, насколько это согласуется с интересами тех, кого мы хотим защитить.

 В итоге мы в университете пришли к тому, что нужно создавать специальную инфраструктуру, которая будет с этим разбираться. Притом что у нас не так остро, как в других вузах, стоит этот вопрос.

 Я была бы рада внести предложения относительно таких policies [‛стандарты’. — Прим. ред.]. Но пока, на мой взгляд, необходимо устраивать мероприятия, проговаривать разные ситуации, показывать их в арт-формате и медиа: проводить интервью, хорошие журналистские расследования, выступления известных профессоров, которые говорят о гендерном неравенстве. Это дорога, по которой надо идти.

 Кроме того, необходимо смотреть локально, что мы в силах сделать. Если проблема действительно систематическая, то стараться ставить какую-то «дамбу», чтобы предотвратить ее повторение. Конечно, я выступаю за открытие кризисных центров и консультаций. Должна меняться культура, и вслед за ней будут меняться, как сообщающиеся сосуды, институты.

 Таблетки, которую можно дать нам всем, я сейчас не вижу. Точно так же не вижу смысла ни в репрессиях, ни в жестких правилах. Где-то, наверное, такое допустимо, но эта «черная зона», в которой мы однозначно понимаем, что так поступать нельзя, не очень большая. Иное дело — «серая зона», когда вроде бы что-то сказано, а вроде — нет; вроде бы можно так интерпретировать это действие, а вроде — по-другому. Как это поймать? Как запретить? Я не знаю, тут легко дойти до смешного: пытаться вводить запреты на слишком пристальный взгляд, например, или на то, чтобы селиться в соседних номерах гостиницы во время командировки. Но подобное не сработает, пока не будет культуры, в которой ты чувствуешь, что ситуации разные. Все прописать нереально, так как есть миллион нюансов. И поэтому стоит ориентироваться на внутреннее чувство того, что запрещено и где находится пограничная зона, насчет которой нужно проконсультироваться с кем-то, кто способен выслушать, объяснить и помочь.

Как изменится обсуждение
«новой этики» в России?


  — Не могу сказать, что есть конкретная группа, формирующая повестку. Если про «новую этику» станут рассуждать радикальные феминистки, то они пойдут одним путем; если либеральные, то другим.

 Это могут быть вообще не феминистки. История о солидарности интересна тем, что можно не любить слово «феминизм» и считать, что ты «кто угодно, но только не феминистка», однако говорить: «Для меня это очень важный момент, я сталкиваюсь с ним в транспорте, на работе, на учебе. Я этого больше не хочу и готова выступать против».

 Женщины, далекие от феминизма и довольно консервативные в своих выборах, могут разделять ценности сторонников «новой этики». Они сталкиваются с несправедливостью, харассментом, унижением, и это та онтология, то существование, которые знакомы многим, вне зависимости от взглядов.

 Наверное, настроения будут очень разными: от требований радикально, максимально жестко действовать в отношении «нарушителей этики», придавать ситуации огласке и подвергать остракизму виновников до попыток наладить с ними диалог. Опять же, мы не знаем, в какую сторону все может измениться законодательно, какие инициативы обретут поддержку.

 Я надеюсь, что мы продолжим говорить об этом и артикулировать разные повестки: кого-то больше интересует сфера образования, кого-то — трудовые отношения, а кто-то считает, что общество еще с домашним насилием не разобралось, и рано обсуждать более «безобидные» вещи, если у нас убивают и насилуют людей, оставаясь безнаказанными.

 Не думаю, что мы консолидируемся, потому что «новая этика» — зонтичный термин, который включает в себя и то, и другое, и пятое-десятое. Будем разговаривать друг с другом — это на повестке, скорее всего.

 Каковы ключевые правила
и нормы «новой этики»?


  — С одной стороны, это признание субъектности, идентичности и значимости своего голоса, который может и должен определять границы. С другой — опасения оказаться недостаточно чувствительным. Речь идет о страхе стать виноватым; страхе потерять внутреннюю свободу действий, свободу на романтические заигрывания или просто либеральное общение; страхе, что нужно будет постоянно оглядываться и одумываться. 

 Это также дискуссия о границах, переговорах и внутреннем камертоне, который, как ты полагаешь, позволяет действовать адекватно и понимать реакцию другого. Но теперь кажется, что тебе говорят: «Нет, твой камертон сломался, надо переосмыслить всю рутину, относиться к ней рефлексивно, опасаться и быть потенциально виноватым».

 Я думаю, что те, кто критически воспринимает «новую этику», боятся обвинений, потому что они поставят под угрозу их представления о себе и своей идентичности. Эти люди не хотят быть виноватыми просто из-за того, что пригласили коллегу на кофе и, вероятно, не имели чего-то в виду. Они беспокоятся о том, что будут выставлены преступниками, нарушителями спокойствия и этики — теми, с кем они не хотели бы ассоциироваться. При этом они слышат требования выражать уважение и заботу.

 А как это делать? Это сложная история о поведенческих и коммуникативных нормах. Когда мы вступаем с кем-то в коммуникацию, возникают интерсубъективные смыслы. Например, я разговариваю с вами и вообще не знаю, что вы думаете о «новой этике», но предполагаю, что вы мыслите примерно вот так, потому что есть какие-то флажки и маячки, указывающие на это. И для людей важно общаться с другими, ожидая, что, когда они произнесли «а», собеседник услышал именно «а». Но сейчас кто-то говорит: «Нет, вы знаете, система смыслов изменилась. Если вы сказали „а“, вас могут понять совершенно иначе, и ваша репутация, и ваше доброе имя тогда будут запятнаны».

 Притом остальные, напротив, видят в «новой этике» свободу, возможность быть собой, действовать, не оглядываясь на свой гендер, возраст, позицию, и получать дивиденды за то, насколько он профессионален, успешен, компетентен для того, чтобы решать те или иные задачи.

 Людям с одной и другой стороны нужно объяснять и проговаривать, кто чего хочет, потому что здесь происходит сбой коммуникации. Как будто для одних обсуждений гендерной проблематики слишком много, а для других — слишком мало, и пока эти два лагеря друг друга не понимают. Первые говорят: «Смотрите, как много гендерных проблем!» Вторые отвечают: «Действительно, гендерные проблемы. Вот вы их нам, собственно, и создаете своим проговариванием».

 Я бы начала с попытки слышать друг друга, потому как если мы думаем, что с другой стороны есть только злые и властные белые мужчины, которые пользуются своей властью, когда им хочется, то приходим к войне и противостоянию. Если же мы будем учитывать, к примеру, что существуют поколенческие особенности, что возможность флиртовать, заигрывать и влюбляться на работе у кого-то связана с представлениями о свободе, то, наверное, станем иначе смотреть на этих людей. Может быть, и они взглянут на нас по-другому, если узнают о нашем опыте и о том, что мы оскорбляемся не от приглашения на кофе (в общем-то, мы чувствуем себя субъектами, которые могут отказать), а от ситуаций, когда заходим в кабинет профессора и слышим, как за спиной поворачивается ключ в двери.

 Здесь может возникнуть большой потенциал для солидарности, и с мыслью о солидарности и диалоге, мне кажется, должны происходить разборы конфликтов внутри компаний или университетов. Опять же, я столкнулась с тем, что есть одна позиция, которая требует сделать публичными подробности этического разногласия, а есть другая, которая говорит: «Ребята, если мы начнем все это рассказывать, то превратим обсуждения в партийные собрания, на которых будем рассматривать, кто кого бросил и кто изменил жене. Это не приведет ни к чему хорошему. Университет не должен вмешиваться так сильно в личную жизнь сотрудников, потому что сейчас, например, будет новый виток, к рулю придет кто-то консервативный и скажет, что теперь у нас запрещены гражданские браки и гомосексуальные отношения». В этом тоже есть логика, и эти две позиции не во всем друг другу противоречат. Они просто очень тонкие, их нужно приспосабливать, потому что кажется, что и та, и другая сторона боится одного и того же — консерватизма, правда, он у них разный. Я думаю, только диалогом мы будем все это побеждать и двигать.

 Так что первое требование — это требование диалога, требование быть услышанными, требование, чтобы тебя воспринимали как субъекта, а твой голос был полноценным участником разговора.


Комментарии
  1. Temkina A., Litvina D., Novkunskaya A. Emotional Regimes in Russian Maternity Hospitals: Juggling between Khamstvo and Smiling // Emotions and Society. 2021 (WoS)

  2. В Москве прошел «Марш матерей» в поддержку обвиняемых по делу «Нового величия» // zona.media URL:
    https://zona.media/news/2018/08/15/marsh
    (дата публикации: 15.08.2018).

  3. Temkina A., Litvina D., Novkunskaya A. Emotional styles in Russian maternity hospitals: juggling between khamstvo and smiling // Emotions and Society. 2021 (WoS) // ingentaconnect.com
    URL: 
    https://www.ingentaconnect.com/content/bup/eas/pre-prints/content-emsocd2000037?fbclid=IwAR02Gi80g9oCfxuHvgP5EE_UODbavMsvfnCsNTdmV_c-cJCAcNkMfGa_da8