Анастасия Новкунская

доцент факультета социологии и научный сотрудник программы «Гендерные исследования» ЕУСПб; PhD in Social Sciences

 

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


  — Я не считаю, что можно говорить о «новой этике» как таковой: тот комплекс проблем, который обсуждается, на самом деле не такой уж и новый. Кажется, что «новая этика» — относительно недавно возникшая в России непонятная категория, которую ни исследователи, ни активисты не изобретали. Поскольку мы не знаем, кто ввел в оборот это понятие, довольно сложно определить, что в него входит.

 Обычно «новая этика» описывает ряд изменений в российском и международном обществе, которые касаются социально-культурных норм в измерении гендерных отношений, межличностных, отношений к разным социальным группам, часто обозначаемым как сексуальные, религиозные, этнические «меньшинства» (количественно эти группы не всегда представляют меньшинство, но в культуре закрепилась такая категория).

 Это не изменения последних нескольких лет и даже не изменения последнего десятилетия, если мы говорим про мировой контекст. Вероятно, рассказ о такого рода переменах стоит начать с середины XX века, американского и западноевропейского общества. К примеру, когда женщины только получили больший доступ к оплачиваемой занятости, обнаружилось довольно много точек напряжения, которые раньше просто не были заметны из-за жесткого разделения приватной (женской) и публичной (мужской) сферы. До этого момента с этикой и коммуникативными паттернами — какой язык использовать, как к кому обращаться — все было более или менее понятно, не существовало никаких проблем. После того как границы стали более подвижными, а социальные институты — открытыми, возник вопрос, как теперь общаться, ведь старые коды перестали работать. Женщины, занявшие другие позиции в обществе, обратили внимание, что на работе их продолжают воспринимать как приятные приложения, в первую очередь оценивая их визуальный образ, а не профессиональную эффективность. Эти и другие проблемы начали активно артикулироваться, и в 1970-х США ввели в законодательство понятие «харассмент», которое, в свою очередь, часто относят к «новой этике». Таким образом, уже полвека в правовом поле, по крайней мере американском, харассмент закреплен как недопустимая практика коммуникации в рабочих отношениях.

 Дальше последовал целый ряд перемен, которые сделали такие темы более видимыми и более заметными. Например, благодаря развитию цифровой среды и социальных медиа стало гораздо проще выносить их обсуждение в публичное информационное пространство.

 Каковы особенности «новой этики»
и ее языка?


 — Здесь есть концепция терапевтического поворота и категория эмоционального капитализма, которую прекрасная исследовательница Юлия Лернер дополнила концептуально и контекстуально, введя понятие эмоционального социализма. Я не специалист по данной теме и, наверное, не сумею хорошо и логично пояснить, почему существует этот поворот, но могу предложить объяснительную модель, исходя из своей профессиональной перспективы.

 В рамках социологии медицины и социологии профессий, которыми я занимаюсь, есть термин «медикализация» — это процесс, при котором явления, ранее описывающиеся исключительно как социальные или религиозные проблемы, в определенный момент начинают рассматриваться как медицинские патологии. Я полагаю, психологизация — приблизительно тот же процесс в историческом измерении, когда мы чаще объясняем некие социальные феномены с точки зрения психологии.

 Это может быть связано с влиянием и ростом экспертизы сообщества психологов: их становится больше, они эффективнее работают и постоянно пытаются обозначить свою профессиональную юрисдикцию. И чем активнее сообщество будет прилагать усилия, чтобы какой-то комплекс проблем назывался именно психологическим, тем оно будут успешнее как профессиональная группа. Возможно, это одна из причин терапевтического поворота, но далеко не единственная.

 Почему содержание
«новой этики» 
 предмет споров?


 — Есть несколько причин. Здесь нам поможет интерсекциональная оптика, потому что возникающие напряжения можно объяснить очень разными пересечениями социальных характеристик.

 Первое — это поколенческое измерение. Для людей, социализировавшихся в позднесоветский период, внебрачные сексуальные связи были формой эмансипации и свободы, и иногда возникали сознательные проекты ее обретения в тех социальных условиях. Им действительно бывает сложно принять новую предлагаемую парадигму того, что такие отношения в рамках работы можно назвать домогательством. Подобный формат обсуждения напоминает им разборы на парткомах, поэтому вызывает протест.

 Второе — это классовое измерение. Условно говоря, есть образованный городской средний класс — люди, которые читают ту же «сигму», «Медузу» и что-то на английском (The New Yorker, к примеру, или еще какие-то издания). Обсуждение этих проблем для них привычнее и понятнее, чем, скажем, для людей в российских регионах, которые работают на заводах и с меньшей вероятностью читают эти медиа. И поэтому это не только классовое, но и некое региональное измерение.

 Третье — это возрастное измерение. Отмечу, что поколенческое и возрастное измерение — немножко разные вещи.

 Четвертое — это религиозное измерение, потому что Россия все-таки многоконфессиональная страна. Вероятно, среди мусульманских или воцерковленных православных групп будет сложнее разбирать эти вопросы.

 Еще, на мой взгляд, важно подчеркнуть, что даже внутри одной группы, например рабочей, также иногда возникают напряжения, хотя, казалось бы, там люди могут быть более или менее похожи с точки зрения поколения, гендера и религиозных убеждений. Есть пятое измерение, которое может нам это объяснить, — иерархия и дисбаланс власти.

 Собственно, все эти обсуждения пытаются проблематизировать то, что в нашем обществе власть распределена неравномерно: с высокой вероятностью белый мужчина из среднего класса будет зарабатывать больше и иметь больше общественного влияния, чем белая женщина того же возраста. Именно поэтому все попытки обсудить харассмент, абьюз и другие категории, которые часто обозначаются как понятия из «новой этики», связаны с тем, что они ставят под сомнение справедливость распределения власти. Наверное, мы можем ее как-то переосмыслить и перераспределить? Конечно, человеку, занимающему определенную иерархическую позицию, довольно сложно от нее отказаться и принять, что ему вдруг предлагают ограничивать себя в тех практиках и представлениях, к которым он привык.

 Предположим, есть такой начальник N, и он привык «уделять внимание», как это часто называется, молодым сотрудницам. И тут к нему приходят эти сотрудницы и говорят: «Вы знаете, нам это не нравится. Нам не просто „не нравится“, а мы считаем, что вы харассер и нарушаете наши границы. Вы ведете себя недопустимо». Человек либо соглашается с этим, отказывается от части привычек и меняет правила этикета внутри организации, либо протестует и заявляет, что он «всегда так делал и ничего не имел в виду», а «эта „новая этика“ промыла им мозги», и они пытаются его «ущемить в правах». В общем, даже если мы говорим о группах, которые близки по ряду характеристик, но отличаются некоторой асимметрией власти внутри, проблематизация подобных отношений ставит под вопрос саму властную позицию.

 Поскольку возмущение — это яркая реакция, в публичной сфере мы чаще замечаем ее. Известно не так много успешных кейсов внедрения новых этических положений и стандартов, хотя на уровне организации представителю HR [‛управление персоналом’. — Прим. ред.], главе компании и еще кому-то ничего не стоит собраться, разработать этический кодекс и принять его. Возможно, такие кейсы есть и в России, но мы почти не слышим о них. Проще выплеснуть обратную реакцию, возмутившись, что правила повседневности, к которым мы привыкли, которые нас устраивают, пытаются изменить.

Как «новая этика» повлияла
на корпоративные отношения?


  — Трудно генерализировать и сказать, что у нас, например, во всех университетах были нормальны романтические отношения между профессорами и молодыми студентками, а теперь они вдруг стали ненормальными и этически неприемлемыми. Во-первых, у разных вузов своя корпоративная этика и культурная среда, которая может очень сильно отличаться от факультета к факультету даже в рамках одного учреждения. Во-вторых, многое из того, что сейчас пытаются в контексте новых движений обозначить как непозволительную практику, вообще-то и раньше не было допустимым.

 Есть такой паблик «Тамара, какого хрена?», в котором его автор Тамара предложила следующую объяснительную модель: вы, предположим, профессор, который любит молодых студенток и оказывает им знаки внимания. Но представьте даже в разрезе, условно говоря, тридцать лет назад, что среди ваших слушательниц есть дочка проректора. Власть, если мы переворачиваем ситуацию таким образом, оказывается распределена не так очевидно: профессор и студентка — это определенная иерархия, однако профессор и дочка проректора — это уже не столь линейная иерархия, и символически непонятно, кто более властен. Будете ли вы ей уделять те же знаки внимания, что и другой однокурснице? В общем-то, нет.

 Вопрос не в том, что подобное являлось нормальным тогда, просто это было ненаказуемо и непроблематизируемо. Никто не позволял себе такого отношения к дочке проректора, а к другим — да, но они не владели языком обозначения этого как проблемы и публичным пространством, в котором могли бы все озвучить. И тогда, я представляю, молодым девушкам было непонятно, что делать с профессорским вниманием. Им, вероятно, это казалось неприятным и ненормальным. Но у нас не очень много свидетельств таких оценок, потому что для изучения вопроса нужно, к примеру, проводить биографические интервью и спрашивать у женщин и мужчин разных поколений, чувствовали ли они себя комфортно, если оказывались в похожих ситуациях.

 Именно поэтому сложно реконструировать изменение нормы. Однако я вообще сомневаюсь, можем ли мы говорить о «норме» того, что сейчас обсуждается в контексте «новой этики», даже в отношении предыдущих периодов.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?

 

 — В России «новая этика» стала не лозунгом движения за перемены и институционализацию новых правил, а категорией с негативной коннотацией. Я вижу две ключевые причины, почему это так.

 Первая причина — это неоконсервативный, или неотрадиционалистский поворот, который мы наблюдаем и фиксируем последние десятилетия. Это не всегда поворот к восстановлению традиций, иногда это, наоборот, их изобретение, но под предлогом возвращения к культурным «истокам» и «корням». Оно происходит в силу символического слияния Русской православной церкви и государственных институций. Кажется, даже какие-то общественные слушания теперь не могут проходить без участия представителей церкви.

 Мы можем заметить, что даже последние законодательные изменения в России носят консервативный характер. Это и так называемый закон о гей-пропаганде 2013 года, и «закон Димы Яковлева» об усыновлении, и поправки в Конституцию, многие из которых усиливают риторику того, что семья — центральный компонент для внутренней политики страны, и семья не просто абстрактная, а условно «традиционная», то есть многопоколенная, обязательно гетеросексуальная и так далее.

 Вторая причина — это отсутствие и институтов, и языка для проговаривания проблем «новой этики». В России сначала возникает слово, и только потом мы замечаем, что за ним стоят какие-то идеи. Вдруг появились понятия «абьюз», «буллинг», «харассмент», «менсплейнинг» и другие сложнопереводимые термины, которые мы калькой привносим в наш язык, а традиции обсуждения явлений, обозначаемых ими, нет. Привычка артикуляции таких феноменов и категории для их называния у нас отсутствуют.


Комментарии