Анастасия Новкунская

доцент факультета социологии и научный сотрудник программы «Гендерные исследования» ЕУСПб; PhD in Social Sciences

 

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


 — Я не считаю, что можно говорить о «новой этике» как таковой: тот комплекс проблем, который обсуждается, на самом деле не такой уж и новый. Кажется, что «новая этика» — это относительно недавно возникшая в России непонятная категория, которую ни исследователи, ни активисты не изобретали. Поскольку мы не знаем, кто ввел в оборот это понятие, довольно сложно определить, что в него входит.

 Обычно «новая этика» описывает ряд изменений в российском и международном обществе, которые касаются социально-культурных норм в измерении гендерных отношений, межличностных отношений, отношений к разным социальным группам, часто обозначаемых как сексуальные, религиозные, этнические меньшинства (количественно эти группы не всегда представляют меньшинство, но в культуре закрепилась такая категория).

 Это не изменения последних нескольких лет, это даже не изменения, если мы говорим про мировой контекст, последнего десятилетия. Вероятно, рассказ о такого рода переменах стоит начать с середины XX века, американского и западноевропейского общества. К примеру, когда женщины получили больший доступ к оплачиваемой занятости, обнаружилось довольно много точек напряжения, которые раньше просто не были заметны из-за жесткого разделения приватной (женской) и публичной (мужской) сферы. До этого момента с этикой и коммуникативными паттернами — какой язык использовать, как к кому обращаться — все было более-менее понятно, не существовало никаких проблем. После того как границы стали более подвижными, а социальные институты — открытыми, возник вопрос, как теперь общаться, ведь старые коды перестали работать. Женщины, занявшие другие позиции в обществе, обратили внимание, что на работе к ним продолжают относиться как к приятным приложениям, в первую очередь оценивая их визуальный образ, а не профессиональную эффективность. Эти и другие проблемы стали активно артикулироваться, и в 70-х годах США ввели в законодательство понятие «харассмент», которое в свою очередь часто относят к «новой этике». Таким образом, уже полвека в правовом поле, по крайней мере Штатов, харассмент закреплен как недопустимая практика коммуникации в рабочих отношениях.

 Дальше последовал целый ряд перемен, которые сделали такие темы более видимыми и более заметными. Например, благодаря развитию цифровой среды и социальных медиа стало гораздо проще выносить их обсуждение  в публичное информационное пространство.

 Каковы особенности «новой этики» и ее языка?


 — Здесь есть концепция «терапевтического поворота» и категория «эмоционального капитализма», которую прекрасная исследовательница Юлия Лернер дополнила концептуально и контекстуально, введя категорию «эмоционального социализма». Я не специалист по данной теме и, наверное, не могу хорошо и логично пояснить, почему существует этот поворот, но могу предложить объяснительную модель с точки зрения своей профессиональной перспективы.

 В рамках социологии медицины и социологии профессий, которыми я занимаюсь, есть такое понятие, как «медикализация» — это процесс, при котором какие-то явления, ранее описывающиеся исключительно как социальные или религиозные проблемы, в определенный момент начинают рассматриваться как медицинские патологии. Как я понимаю, психологизация — приблизительно тот же процесс в историческом измерении, когда мы начинаем чаще объяснять некие социальные феномены  с точки зрения психологии.

 Это может быть связано с влиянием и ростом экспертизы сообщества психологов: их становится больше, они эффективнее работают и постоянно пытаются обозначить свою профессиональную юрисдикцию. И чем активнее данное сообщество будет прикладывать усилия, чтобы какой-то комплекс проблем назывался именно «психологическим», тем они будут успешнее как профессиональная группа. Возможно, это одна из причин терапевтического поворота, но далеко не единственная.

 Почему содержание «новой этики» – предмет споров?


 — Есть несколько причин. Возможно, здесь нам поможет интерсекциональная оптика, потому что возникающие напряжения можно объяснить очень разными пересечениями социальных характеристик.

 Первое — это поколенческое измерение. Для людей, социализировавшихся в позднесоветский период, внебрачные сексуальные отношения были формой эмансипации и свободы, и иногда возникали сознательные проекты ее обретения в тех социальных условиях. Им действительно может быть сложно принять новую предлагаемую парадигму того, что такие отношения в рамках работы можно назвать домогательством. Такая форма обсуждения этих вопросов напоминает им разборы на парткомах, поэтому вызывает протест.

 Второе — это классовое измерение. Условно говоря, есть образованный городской средний класс, люди, которые читают ту же «сигму», «Медузу» и что-то на английском, к примеру The New Yorker или еще какие-то издания. Обсуждение этих проблем для них привычнее и понятнее, чем, скажем, для людей в российских регионах, которые работают на заводах и с меньшей вероятностью читают эти медиа. Поэтому это не только классовое, но и некое региональное измерение.

 Третье — это возрастное измерение (поколенческое и возрастное измерение — немножко разные вещи).

 Четвертое — это религиозное измерение, потому что Россия — все-таки многоконфессиональная страна. Допустим, среди мусульманских или воцерковленных православных групп будет сложнее обсуждать эти вопросы.

 Еще, на мой взгляд, важно подчеркнуть, что даже внутри одной группы, например рабочей, тоже может возникать напряжение, хотя, казалось бы, там люди могут быть более-менее похожи с точки зрения поколения, гендера и религиозных убеждений. Здесь есть пятое измерение, которое может нам это объяснить, — иерархия и дисбаланс власти.

 Собственно, все эти обсуждения пытаются проблематизировать то, что в нашем обществе власть распределена неравномерно: с высокой вероятностью белый мужчина из среднего класса будет зарабатывать больше и иметь больше общественного влияния, чем белая женщина того же возраста. Поэтому все попытки обсудить харассмент, абьюз и другие категории, которые часто обозначаются как понятия из «новой этики», связаны с тем, что они ставят под сомнение справедливость распределения власти. Может быть, нам можно как-то ее переосмыслить и перераспределить? Конечно, человеку, занимающему определенную иерархическую позицию, довольно сложно от нее отказаться и принять, что ему вдруг предлагают как-то ограничивать себя в тех практиках и представлениях, к которым он привык. 

 Предположим, что есть такой начальник N, и он привык «уделять внимание», как это часто называется, своим молодым сотрудницам. И тут к нему приходят эти сотрудницы и говорят: «Вы знаете, нам это не нравится. Нам это не просто не нравится, а мы считаем, что вы харассер и нарушаете наши границы, вы ведете себя недопустимо». Человек либо соглашается с этим, отказывается от части своих привычек и меняет правила этикета внутри организации, либо протестует и заявляет, что он «всегда так делал и ничего под этим не имел в виду», а «эта „новая этика“ промыла им мозги», и они пытаются «ущемить его в правах». В общем, даже если мы говорим о группах, которые близки по ряду характеристик, но отличаются некоторой асимметрией власти внутри, то проблематизация подобных отношений ставит под вопрос саму властную позицию.

 Поскольку возмущение — это яркая реакция, то в публичной сфере мы чаще замечаем ее. Мы можем обнаружить не так много успешных кейсов внедрения новых этических положений и стандартов, хотя на уровне организации представителю HR, главе компании и еще кому-то ничего не стоит собраться, разработать этический кодекс и принять его. Возможно, такие кейсы есть и в России, но мы почти не слышим о них. Проще выплеснуть обратную реакцию, возмутившись, что правила повседневности, к которым мы привыкли, которые нас устраивают, пытаются поменять.

Как «новая этика» повлияла на корпоративные отношения?


 — Сложно генерализировать и сказать, что у нас, например, во всех университетах были нормальны романтические отношения между профессорами и молодыми студентками, а теперь они вдруг стали ненормальными и этически неприемлемыми. Во-первых, у разных университетов своя корпоративная этика и культурная среда, которая может очень сильно отличаться от факультета к факультету даже в рамках одного вуза. Во-вторых, многое из того, что сейчас пытаются в контексте новых движений обозначить как неприемлемую практику, вообще-то и раньше не было допустимым.

 Есть такой паблик «Тамара, какого хрена?», в котором его автор Тамара предложила следующую объяснительную модель: вы, предположим, профессор, который любит молодых студенток и оказывает им знаки внимания. Но представьте даже в разрезе, условно говоря, 30 лет назад, что среди ваших студенток есть дочка проректора. Власть, если мы переворачиваем ситуацию таким образом, оказывается распределена не так очевидно: профессор и студентка — это определенная иерархия, однако профессор и дочка проректора — это уже не столь линейная иерархия, и символически непонятно, кто более властен. Будете ли вы ей уделять те же знаки внимания, что и другой однокурснице? Да, в общем-то, нет. 

 Вопрос не в том, что подобное было нормально тогда, просто это было ненаказуемо и непроблематизируемо. Никто себе не позволял такого отношения к дочке проректора, а к другим — да, но у них не было языка обозначения этого как проблемы, не было публичного пространства, в котором они могли бы это озвучить. И тогда, я представляю, молодым девушкам было непонятно, что делать с этим профессорским вниманием. С их точки зрения, это могло быть неприятно и, вероятно, было ненормально. Но у нас не очень много свидетельств таких оценок, потому что для этого нужно, к примеру, проводить биографические интервью и спрашивать у женщин и мужчин разных поколений о том, было ли им комфортно, если они оказывались в похожих отношениях.

 Поэтому сложно реконструировать изменение нормы, и я вообще сомневаюсь, можем ли мы говорить о «норме» того, что сейчас обсуждается в контексте «новой этики», даже в отношении предыдущих периодов.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?

 

 — В России «новая этика» стала не лозунгом движения за изменение и институционализацию новых правил, а категорией с негативной коннотацией. Я вижу две ключевые причины, почему это так.

 Первая причина — это неоконсервативный, или неотрадиционалистский поворот, который мы наблюдаем и фиксируем последние десятилетия. Это не всегда поворот к возвращению традиций, иногда это, наоборот, их изобретение, но под эгидой возвращения к культурным «истокам» и «корням». Оно происходит в силу символического слияния российской православной церкви и государственных институций. Кажется, даже какие-то общественные слушания теперь не могут проходить без участия представителей церкви.

 Мы можем отследить, что даже последние законодательные изменения в России носят консервативный характер. Это и так называемый закон о гей-пропаганде 2013 года, и «закон Димы Яковлева» об усыновлении детей, и поправки в Конституцию, многие из которых усиливают риторику того, что семья — центральный компонент для внутренней политики страны, и семья не просто абстрактная, а условно «традиционная», то есть многопоколенная, обязательно гетеросексуальная и так далее.

 Вторая причина — это отсутствие и институтов, и языка говорения о проблемах «новой этики». В России сначала возникает слово, и только потом мы замечаем, что за ним есть какая-то проблема. Вдруг у нас появились понятия «абьюз», «буллинг», «харассмент», «менсплейнинг» и другие сложно переводимые категории, которые мы калькой привносим в наш язык, а традиции обсуждения этих явлений нет. Привычка артикуляции таких проблем и категории для их называния у нас отсутствуют.


Комментарии