Елена Омельченко

профессор департамента социологии и директор Центра молодежных исследований НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге; доктор социологических наук. Редактор книг «В тени тела» и «PRO тело. Молодежный контекст»

Что такое «новая этика» и стоит ли использовать это понятие?


  — На мой взгляд, «новая этика» — это некий новый, неоформленный и не закрепленный ни в общественном мнении, ни тем более в законодательстве свод правил и норм этикета, которые явочным порядком отвоевывают себе права на существование. Они формируются через громкие скандалы и тихие истории с определенным разоблачением поступков, расценивающихся, в силу обстоятельств, как недопустимые.

 Можно применять разные термины, поскольку весь вопрос в уместности и в том, какая аудитория нас слушает. Если мы участвуем в продвижении новых правил и канонов, нужно иметь систему доказательств и аргументов, чтобы обосновать, что это понятие вполне соответствует времени, жизни и проблемам, с которыми сталкиваемся, будь то в России или в США. При этом необходимо договориться, что мы под ним подразумеваем.

 Когда мы только открываем понятие (например, разговариваем со студентами или даем экспертную оценку для общедоступного издания, которое все читают), нужно либо очень хорошо объяснять, что такое «новая этика», либо пытаться как-то иначе рассказывать о ней. Само словосочетание, если не давать ему интерпретацию, теряет всякий смысл.

 Я полагаю, что «новую этику» можно интерпретировать как требование и ожидание сензитивного отношения к вопросам, связанным с различиями людей в современном мире, которые основываются на гендере, расе, этничности, религии, сексуальности, физической и интеллектуальной дееспособности. Это требование новой чувствительности предполагает изначальное утверждение прав на голос и тело, высказывание и отказ, то есть прав на самость во всех этих измерениях. Если же чувствительность проявляется недостаточно и нарушаются границы самости, в каком бы виде она ни существовала, то общество или некое сообщество, являющееся автором нового движения, требует санкций.

Каковы особенности «новой этики»
и ее языка?


  — Как таковые этические нормы и представления о допустимом и недопустимом, приличном и неприличном, возможном и невозможном всегда очень подвижны. Сейчас неписаные правила, рассматриваемые в определенных кругах, отвоевывают себе право на то, чтобы стать некой рамкой относительно гендерного фокуса. Одним из центров обсуждения и попыток достижения компромисса становятся особенности взаимоотношений мужчин и женщин (женщин и женщин, мужчин и мужчин), в основе которых лежит представление о нормативности и предписанных правилах, закрепленных в культуре страны, того или другого народа, класса и так далее во временном разрезе.

 На мой взгляд, на фоне консервативного поворота в России происходит революция: гендерные изменения оказываются чрезвычайно важными для самоопределения среди личного круга, компании, близких. По крайней мере, наши исследования показывают, что для молодежи это очень важный момент разграничения своих и чужих.

 Я, конечно, не психолог (хотя вольно или невольно затрагиваю какие-то психологические вещи), но могу сказать, что психологизация языка — это следствие возрастающей значимости субъектности, которая подогревается многими вещами у всех участников процесса коммуникации. Одна из причин — широкое развитие информационных сетей, в которых все более востребованным становится голос человека. Где голос, там и субъектность. Она ведет к популярности саморепрезентации, эксклюзивности, особости, непохожести — все это тренды уже не первого поколения молодежи.

 Субъектность сразу же ставит вопрос о телесных и интеллектуальных границах. Одни из ключевых слов здесь — «обесценивание» и, разумеется, «травма». Если человек чувствителен к обесцениванию, то любой намек на него вызывает травму.

 Мы наблюдаем, к примеру, что та же молодежь достаточно сложно переживает пандемию: она чувствительна к испытаниям и наиболее готова реагировать на требования контроля и безопасности. Вопросы здоровья, экологии, субъектности, личной агентности и права на изменение очень важны для них, и если что-то или кто-то мешает и не признает этих вещей, то они переживают это крайне болезненно.


Почему содержание
«новой этики»  — предмет споров?


  — Дело в том, что во всех измерениях — поколенческих, классовых и так далее — вопрос идет о праве на власть. «Новая этика» требует иного прочтения этого права и отказа от доминирования кого-то над кем-то: мужчин над женщинами, гетеросексуалов над гомосексуалами, титульной нации над так называемым меньшинством, молодых над старыми или, наоборот, опытных над молодыми.

 Но возникает ощущение, что если это обо всем, то это на самом деле ни о чем, и, когда понятие оказывается слишком общим, оно теряет яркость и конкретность. Наверное, на сегодняшний день наибольшими точками напряжения становятся вопросы гендера, сексуальности и расы. И поскольку «новая этика», если мы рассматриваем, например, гендерное измерение, подрывает основы патриархатной власти и право патриарха на некое доминирование, понятно, что те, кто этой властью обладает, сопротивляются и отказываются принимать это.

Как «новая этика» повлияла
на личные отношения?


  — «Новая этика» особо чувствительна к истории, связанной с ухаживаниями, проявлениями знаков симпатии, флиртом и определенной сексуальной энергией, которая имела и имеет разные практики выражения. Она требует равного права любить и не любить, соглашаться и не соглашаться. «Новая этика» лишает такой договор чувства стыда, когда кто-то, например, отказывает. И лишает препозиции, которая устанавливала имманентное право субъекта, если он любит, если он хочет, если он желает, проявлять это и действовать без согласия и договоренностей со вторым человеком.

 Это утверждение права женщины на ее тело и ее голос; права женщины отказать и не обязательно радоваться активным и демонстративным проявлениям интереса к себе. При этом «новая этика» освобождает и мужчину, в том числе, к примеру, от необходимости всегда и везде демонстрировать желание и силу, выступать как активный сексуальный агент в любой ситуации: он может быть нейтральным или вообще не испытывать особого интереса к женщинам. В «старой» же этике мужчина должен был показывать нормативную маскулинность и гетеросексуальность, полностью отказываясь даже от намека на гомоэротику или гомосексуальность.

 Как «новая этика» повлияла
на корпоративные отношения?


— Перемены очень заметны. Я слежу за Вышкой [Высшая школа экономики. — Прим. ред.] и несколькими прокатившимися серьезными скандалами, которые связаны с домогательствами. Часть из них доказана, часть нет — это неважно, но они создают ощущение атмосферы определенной опасности. По-видимому, наличие новых правил провоцирует и мысли, и риски, поэтому люди стали активнее следить за тем, как они позиционируют себя и как общаются: открытые двери кабинетов, меньше рукопожатий и объятий. Кроме того, шутки и, например, визуальный материал к лекциям и семинарам по гендеру или кино выбираешь так, чтобы никого не задело. Может быть, это и хорошо, главное, чтобы подобное не мешало яркости и эмоциональности коммуникации и преподавателей со студентами, и преподавателей друг с другом.

 Конечно, человеческие отношения вряд ли стоит доводить до абсурда и крайностей, исчезновения чувствительности и телесности, потому что это важные части взаимодействия. Мы же не состоим только из говорящей головы, правильно? И поэтому не сможем превратить человека в машину, которая опасается лишних движений, слов и избегает шуток. Но, наверное, этого и не нужно.

Почему разговоры о «новой этике» актуальны в России?


 — Я знаю, что на Западе в большей степени расхожие понятия — это cancel culture [‛культура отмены’. — Прим. ред.] и кэнселинг, то есть принятие жестких санкций в отношении того, кто нарушил определенные неформальные конвенции. В России ничего подобного нет, поэтому, может быть, для нас словосочетание «новая этика» звучит более понятно и просто и соответствует нашему, если хотите, менталитету.

Как изменится обсуждение
«новой этики» в России?


  — Исследования — и наши, и других ученых, занимающихся поколенческим анализом, — показывают, что молодежь наиболее толерантна и восприимчива к различиям. Классы, студенческие группы и офисы становятся более разнообразными в смысле представленности этих различий — цвета кожи, бэкграунда, идентичности, родины, стиля и так далее — у молодежи.

 Тем не менее нельзя слишком оптимистично уповать на что-то (мы знаем, к примеру, что в школах и интернете жива проблема буллинга). Все равно есть какие-то вещи в отношении различий, которые некоторые среды не принимают. Это нужно видеть, и, по моему мнению, обращать меньше внимания на патриотизм и больше — на этические стороны воспитания детей, подростков, молодежи. Если новые поколения будут принимать и практически реализовывать новые идеи, то все будет меняться.

 Сейчас мы находимся в ситуации крайне бережного охранения цеховой и корпоративной солидарности, для которой ключевая идея — не выносить сор из избы. Когда, например, что-то случается в школе, единственное, чего боится учитель, — административное наказание, поэтому он избегает публичных обсуждений. Мы боимся общих дискуссий, не превращенных в шоу. Шоу, конечно, есть, и они тоже делают свою работу, продвигая повестку, правда, низово и очень вульгарно.

 Мы заговорили, к примеру, о насилии в семье и над детьми, но это носит разовый характер. Все-таки на уровне образовательных проектов пока все скорее замалчивается, нежели обсуждается. Однако это должно измениться при развитии культурного потенциала и толерантности.

Каковы ключевые правила
и нормы «новой этики»?


  — Во-первых, важно быть открытым к новым вещам, то есть не стоит сразу призывать на помощь свой возраст и весь багаж жизненного опыта, чтобы отстаивать то, что подвергается критике. Нужно попытаться разобраться, понять истоки и аргументы (например, почему некоторые женщины молчали о насилии, а заговорили лишь сейчас). Кроме того, нужно уметь выслушивать все стороны конфликта, читать разные интерпретации, чтобы выработать собственное мнение.

 Во-вторых, стоит научиться распознавать четыре вещи: сексизм, расизм, гомофобию и эйджизм. Во всех четырех случаях вы не имеете права, какой бы властью ни обладали — административной, культурной, статусной или политической, — действовать и разговаривать с позиции силы. Я прекрасно понимаю, что следовать этому очень и очень сложно, потому что никакая «новая»«сверхновая»«постновая» этика не в силах нарушить властные отношения в обществе. Их можно минимизировать, микшировать, усиливать горизонтальные связи наравне с вертикальными, но просто так они полностью не исчезнут. Однако снизить уровень опасности реально: для этого нужно чувствовать и контролировать власть, в каком бы измерении она ни существовала.

 В-третьих, необходимо давать право на другое мнение и понимать, что даже эти прекрасные новые правила имеют ограничения.