Эпизод "Охота в Отрадном" в романе "Война и мир"

Из-за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по-украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него.

Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё-таки был его человек и охотник. 

— Что прикажете, ваше сиятельство? — спросил протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и два черные блестящие глаза взглянули исподлобья на замолчавшего барина. «Что, или не выдержишь?» как будто сказали эти два глаза. 

— Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а? — сказал Николай, чеша за ушами Милку. Данило не отвечал и помигал глазами. — Уварку посылал послушать на заре, — сказал его бас после минутного молчанья, — сказывал, в Отрадненский заказ перевела, там выли. — А ведь ехать надо? — сказал Николай. — Приди-ка ко мне с Уваркой. — Как прикажете! — Так погоди же кормить. — Слушаю. 

Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы, что собаки ничего (Даниле и самому хотелось ехать), Николай велел седлать. Но только что Данило хотел выйти, как в комнату вошла быстрыми шагами Наташа, еще не причесанная и не одетая, в большом, нянином платке. Петя вбежал вместе с ней.  

— Ты едешь? — сказала Наташа, — я так и знала! Соня говорила, что не поедете. Я знала, что нынче такой день, что нельзя не ехать. — Едем, — неохотно отвечал Николай, которому нынче, так как он намеревался предпринять серьезную охоту, не хотелось брать Наташу и Петю. — Едем, да только за волками: тебе скучно будет. — Ты знаешь, что это самое большое мое удовольствие, — сказала Наташа. — Это дурно, — сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал. — Тщетны Россам все препоны, едем! — прокричал Петя. — Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала, что тебе нельзя, — сказал Николай, обращаясь к Наташе. — Нет, я поеду, непременно поеду, — сказала решительно Наташа. — Данила, вели нам седлать, и Михайла чтобы выезжал с моею сворой, — обратилась она к ловчему. 

И так-то быть в комнате Даниле казалось неприлично и тяжело, но иметь какое-нибудь дело с барышней, — для него казалось невозможным. Он опустил глаза и поспешил выйти, как будто до него это не касалось, стараясь как-нибудь нечаянно не повредить барышне. 

Через час вся охота была у крыльца.

Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми выехало доезжачими и выжлятниками 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130-ти собак и 20-ти конных охотников. Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к Отрадненскому лесу.

Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами. 

— Здравствуйте, дядюшка, — сказал Николай, когда старик подъехал к нему. 

Чистое дело марш!... Так и знал, — заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), — так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) — Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя — чистое дело марш! — под носом выводок возьмут. — Туда и иду. Что́ же, свалить стаи? — спросил Николай, — свалить... Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из-под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой-охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему-то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. 

Остров Отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему.

Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь. Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь.

Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо. Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять.

Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из-за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна. 

Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы.

Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. — Назад! — крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. 

Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону. — Береги! — закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу.

Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей. Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данило без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом. 

— Улюлюлю, улюлю!... — кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния. — Ж... — крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа. — Про...ли волка-то!.. охотники! — И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всею злобой, приготовленною на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими.  Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.

Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя.

Надежда сменялась отчаянием.

«Ну, что Тебе стóит, — говорил он Богу, — сделать это для меня!

«Нет, не будет этого счастья, — думал Ростов, — а чтó бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!»

Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что-то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая,

Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом.

Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился — назад или вперед?

— Улюлю!... — не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку;

— Карай! Улюлю!... — кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду.

Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен.

— Караюшка! Отец!.. — плакал Николай...

Волк ляснул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившеюся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылез из водомоины. 

Еще в начале этой травли, Данило, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек, Данило выпустил своего бурого не к волку, а прямою линией к засеке так же, как Карай, — на перерез зверю.

Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его.

С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться.

Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка. — О, материщий какой, — сказал он. — Матёрый, а? — спросил он у Данилы, стоявшего подле него. — Матёрый, ваше сиятельство, — отвечал Данило, поспешно снимая шапку. Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой. — Однако, брат, ты сердит, — сказал граф. — Данило ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски-кроткою и приятною улыбкой.   

Старый граф поехал домой. Наташа с Петей обещались сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано.

Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней.

И вот налетела чья-то белая собака, и вслед за ней черная, и всё смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника. «Чтó это такое? — подумал Николай. — Откуда взялся этот охотник? Это не дядюшкин».

— Это Илагинский охотник что-то с нашим Иваном бунтует, — сказал стремянный Николая. 

Из-за опушки выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках и подъехал к молодому барину. Он издалека снял шапку и старался говорить почтительно; но он был бледен, задыхался, и лицо его было злобно. Один глаз был у него подбит, но он вероятно и не знал этого.

— Чтó у вас там было? — спросил Николай. 

— Как же, из-под наших гончих он травить будет! Да и сука-то моя мышастая поймала. Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей ну катать. Вот она, в тороках. А этого хочешь? — говорил охотник, указывая на кинжал и вероятно воображая, что он всё еще говорит с своим врагом. Николай, не разговаривая с охотником, попросил сестру и Петю подождать его и поехал на то место, где была эта враждебная, Илагинская охота

Дело было в том, что Илагин, с которым Ростовы были в ссоре и процессе, охотился в местах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и теперь как будто нарочно велел подъехать к острову, где охотились Ростовы, и позволил травить своему охотнику из-под чужих гончих. Николай никогда не видал Илагина, но как и всегда в своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всею душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно-взволнованный ехал теперь к нему, крепко сжимая арапник в руке, в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага. Едва он выехал за уступ леса, как он увидал подвигающегося ему навстречу толстого барина в бобровом картузе на прекрасной вороной лошади, сопутствуемого двумя стремянными. Вместо врага Николай нашел в Илагине представительного, учтивого барина, особенно желавшего познакомиться с молодым графом. Подъехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый картуз и сказал, что очень жалеет о том, чтó случилось; что велит наказать охотника, позволившего себе травить из-под чужих собак, просил графа быть знакомым и предлагал ему свои места для охоты. Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что-нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланиваются, она подъехала к ним. Илагин еще выше приподнял свой бобровый картуз перед Наташей и приятно улыбнувшись, сказал, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал. Илагин, чтобы загладить вину своего охотника, настоятельно просил Ростова пройти в его угорь, который был в версте, который он берег для себя и в котором было, по его словам, насыпано зайцев. Николай согласился, и охота, еще вдвое увеличившаяся, тронулась дальше. 

Ростова особенно поразила своею красотой небольшая чистопсовая, узенькая, но с стальными мышцами, тоненьким щипцом (мордой) и на выкате черными глазами, краснопегая сучка в своре Илагина. Он слыхал про резвость Илагинских собак, и в этой красавице-сучке видел соперницу своей Милке. В середине степенного разговора об урожае нынешнего года, который завел Илагин, Николай указал ему на его краснопегую суку. — Хороша у вас эта сучка! — сказал он небрежным тоном. — Резва? — Эта? Да, это — добрая собака, ловит, — равнодушным голосом сказал Илагин про свою краснопегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал соседу три семьи дворовых. — Так и у вас, граф, умолотом не хвалятся? — продолжал он начатый разговор. И считая учтивым отплатить молодому графу тем же, Илагин осмотрел его собак и выбрал Милку, бросившуюся ему в глаза своею шириной. — Хороша у вас эта чернопегая — ладна! — сказал он. — Да, ничего, скачет, — отвечал Николай. «Вот только бы побежал в поле матёрый русак, я бы тебе показал, какая эта собака!» подумал он, и обернувшись к стремянному сказал, что он дает рубль тому, кто подóзрит, т. е. найдет лежачего зайца. — Я не понимаю, — продолжал Илагин, — как другие охотники завистливы на зверя и на собак. Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете, проехаться; вот съедешься с такою компанией... уже чего же лучше (он снял опять свой бобровый картуз перед Наташей); а это, чтобы шкуры считать, сколько привез — мне всё равно! — Ну да. — Или чтобы мне обидно было, что чужая собака поймает, а не моя — мне только бы полюбоваться на травлю, не так ли, граф? Потом я сужу…

— Ату — его, — послышался в это время протяжный крик одного из остановившихся борзятников.

— А, подозрил, кажется, — сказал небрежно Илагин. — Чтó же, потравим, граф! — Да, подъехать надо... да что ж, вместе? — отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с которыми еще ни разу ему не удалось поровнять своих собак.

 — Матёрый? — спрашивал Илагин, подвигаясь к подозрившему охотнику, и не без волнения оглядываясь и подсвистывая Ерзу... — А вы, Михаил Никанорыч? — обратился он к дядюшке. Дядюшка ехал насупившись. — Что мне соваться! Ведь ваши — чистое дело марш! — по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю! — Ругай! На, на! — крикнул он. — Ругаюшка! — прибавил он, невольно этим уменьшительным выражая свою нежность и надежду, возлагаемую на этого красного кобеля. 

Заяц попался матёрый и резвый.

Две собаки подозрившего охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились и заложились за зайцем; но еще далеко не подвинулись к нему, как из-за них вылетела Илагинская краснопегая Ерза, приблизилась на собаку расстояния, с страшною быстротой наддала, нацелившись на хвост зайца и думая, что она схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул спину и наддал еще шибче.

Казалось, сейчас ударит Милка и подхватит зайца, но она догнала и пронеслась.

— Ерзынька! сестрица! — послышался плачущий, не свой голос Илагина. Ерза не вняла его мольбам. 

— Ругай! Ругаюшка! Чистое дело марш! — закричал в это время еще новый голос, и Ругай, красный, горбатый кобель дядюшки, вытягиваясь и выгибая спину, сравнялся с первыми двумя собаками, выдвинулся из-за них, наддал со страшным самоотвержением уже над самым зайцем,

И только видно было, как он кубарем, пачкая спину в грязь, покатился с зайцем. Звезда собак окружила его. Через минуту все стояли около столпившихся собак. Один счастливый дядюшка слез и отпазанчил. Потряхивая зайца, чтобы стекала кровь, он тревожно оглядывался, бегая глазами, не находя положения рукам и ногам, и говорил, сам не зная с кем и что. «Вот это дело марш... вот собака... вот вытянул всех, и тысячных и рублевых — чистое дело марш!» говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого-то, как будто все были его враги, все его обижали, и только теперь наконец ему удалось оправдаться. «Вот вам и тысячные — чистое дело марш!» 

— Она вымахалась, три угонки дала одна, — говорил Николай, тоже не слушая никого, и не заботясь о том, слушают ли его, или нет. 

— Да, как осеклась, так с угонки всякая дворняшка поймает, — говорил в то же время Илагин, красный, насилу переводивший дух от скачки и волнения. 

В то же время Наташа, не переводя духа, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала всё то, чтó выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время. 

Дядюшка сам второчил русака, ловко и бойко перекинул его через зад лошади, как бы упрекая всех этим перекидыванием, и с таким видом, что он и говорить ни с кем не хочет, сел на своего каураго и поехал прочь. Все, кроме его, грустные и оскорбленные, разъехались и только долго после могли прийти в прежнее притворство равнодушия.

Когда, долго после, дядюшка подъехал к Николаю и заговорил с ним, Николай был польщен тем, что дядюшка после всего, чтó было, еще удостоивает говорить с ним.


Комментарии
  1. <iframe src="https://player.mave.digital?podcast=okhota-v-otradnom&episode=1&color=rgb(95,128,245)&mute=0&date=0&download=0" style="width: 100%" height="235" scrolling="no" frameborder="no"></iframe>

  2. По мысли писателя С.Т.Аксакова, псовая охота считалась самым гуманным видом охоты, поэтому на ней могли присутствовать женщины и дети. Так и у Толстого Наташа и Петя отправляются на охоту.

  3. Этот фрагмент по жанру напоминает нам описание войска, в котором есть пехота, оружение, конница. Так, впервые в сцене охоты появляется лейтмотив "ростков войны в человеке", когда даже в мирное время ненависть и вражда втайне живут в человеке.

  4. Фраза "Чистое дело марш" может указывать на то, что дядюшка Ростовых - бывший военный и перемещения охотников и Ростовых по лесу напоминает ему организованное, строгое перемещение войск, марш. Мы видим, что "охота" и "война" имеют общие точки соприкосновения

  5. Русская охота, для Толстого, это не только описание быта человека первой половины 19 века, но и ключик к понимаю национального самосознания. Толстой тщательно (на современный манер - "инклюзивно") отбирает своих героев: и стар, и млад, и мужчина, и девушка, и граф, и ловчий

  6. При помощи метафоры ребенка Толстой показывает, насколько неопытен и несмышлен в охоте, таком древнем и первобытном занятии, старый граф, "пропитанный" благами цивилизации: любимым бордо, уютной шубкой или, как мы прочитаем чуть позже, табакеркой, которая на охоте абсолютно некстати.

  7. Во время охоты, в частности в ожидании волка, важно державший себя в обществе Николай становится чувствительным и впечатлительным словно ребенок. Герои Толстого играют в охоту, причем играют как дети, "взаправду". Для них это важное, серьезное дело.

  8. Образ волка в отрывке описан будто образ человека. В сцене с охотой люди и звери уравнены в понимании главного. В этом видется и схожесть с войной, так как на войне люди сражаются друг с другом.

  9. Толстой обращает на то, как искажается мир и персонажи во время охоты. Они полностью вовлечены в процесс, главной и единственной целью является добыча, все остальное отходит на другой план.

  10. Собаки в сцене охоты тоже представляются словно люди. Также стоит обратить внимание на то, как показаны моменты борьбы. Звери сражаются на равных и каждый из них преследует свою цель: кто-то одержать победу, кто-то выжить.

  11. Тема охоты превращается в тему вражды. Так, Толстой композиционно разделяет эпизод: охота-игра и охота-соревнование

  12. Предубеждения только способствуют развитию чувства ненависти, однако при личной встрече Ростов понял, что человек, которого он представлял врагом и деспотом "по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика", вовсе не является таким, каким Николай его себе представлял.

  13. Псовая охота, как писал С. Т. Аксаков, была одним из самых гуманных видов охоты. Нередко преследование дичи собачьмими сворами оканчивалось не убийством, а ловлей животного.

  14. Псовая охота, как писал С. Т. Аксаков, была одним из самых гуманных видов охоты. Нередко преследование дичи собачьими сворами оканчивалось не убийством, а ловлей животного.

  15. Соревнование проходит не только между охотниками, но и между собаками. Герои как будто находятся на скачках или спортивном матче. И, если их хозяева враждут, соревнуются, тайно, то собаки - открыто и ожесточенно. Так, через призму спорта Толстой обрисовывает "ростки войны" в мирное время.

  16. На матерого, огромного волка охотились всей семьей, а травля мелкого русака обратилась в соревнование с соседом. Толстой как будто иронизирует над героями: ради такой мелкой наживы происходят такие бурные душевные переживание, устраивается состязание.

  17. Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в Отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место.

  18. Толстой обращает внимание на то, как искажается мир персонажей во время охоты. Они полностью вовлечены в процесс, где главной и единственной целью является добыча. Остальное отходит на задний план.

  19. Фраза "Чистое дело марш" может указывать на то, что дядюшка Ростовых - бывший военный и перемещения охотников и Ростовых по лесу напоминает ему организованное, строгое перемещение войск, марш. Мы видим, что "охота" и "война" имеют общие точки соприкосновения

  20. Фраза "Чистое дело марш" может указывать на то, что дядюшка Ростовых - бывший военный и перемещения охотников и Ростовых по лесу напоминает ему организованное, строгое перемещение войск, марш. Мы видим, что "охота" и "война" имеют общие точки соприкосновения

  21. Как мы уже говорили, псовая охота была одним из самых гуманных видов охоты. Нередко преследование дичи собачьмими сворами оканчивалось не убийством, а ловлей животного.

  22. Соревнование проходит не только между охотниками, но и между собаками. Герои как будто находятся на скачках или спортивном матче. И, если их хозяева враждут, соревнуются, тайно, то собаки - открыто и ожесточенно. Так, через призму спорта Толстой обрисовывает "ростки войны" в мирное время.

  23. Тема охоты превращается в тему вражды. Так, Толстой композиционно разделяет эпизод: ОХОТА-ИГРА и ОХОТА-СОРЕВНОВАНИЕ

  24. Во время охоты, в частности в ожидании волка, важно державший себя в обществе Николай становится чувствительным и впечатлительным словно ребенок. Герои Толстого играют в охоту, причем играют как дети, "взаправду". Для них это важное, серьезное дело.